А время шло неумолимо, и последние минуты жизни, которые судьба отвела советским и афганским военнопленным, истекали. Ровно через час старший лейтенант Шевченко вышел в эфир:
– Ник Николсон, мы решили сдаваться, но первыми пусть идут афганские пленные, и если всё будет так, как ты сказал, и моджахеды их не тронут, а пакистанские военные обеспечат их защиту, то пойдём и мы.
Майор Николсон немного подумал и сказал:
– Хорошо, будь по-вашему, но только без фокусов. А с другой стороны, какие тут фокусы – расстрел на месте. Приём.
«Наконец-то в них заговорил здравый смысл, не всё ещё потеряно. Это будет трудная победа, но всё равно победа», – подумал про себя Ник Николсон.
Пакистанские военные встали в две шеренги у своей 155-миллиметровой пушки и на всякий случай надели противогазы. Шевченко понял, что всё, это конец и жить ему осталось, может, всего часа два или три, не больше. При любом раскладе последняя надежда уплывала, как талый снег ручьями. Он решил попытаться спасти хотя бы афганских офицеров и солдат.
– Вы идите и дальше отходите вглубь лагеря, а я и мои русские друзья взорвём склад с пластитом, там его двадцать четыре тонны, мало не покажется. А вы после взрыва попытайтесь скрыться, может, повезёт, – сказал им старший лейтенант Шевченко.
Афганские военнопленные стали потихоньку выходить из арсенальных ворот, неся с собой тяжелораненых товарищей на носилках, а легкораненым просто помогали идти другие афганские пленные. Пакистанские военные сделали коридор, по которому афганцы шли в лагерь, а за их спинами в яростной злобе орали моджахеды, угрожая смертельной расправой. Пакистанские военные не давали моджахедам бить пленных. Раббани смотрел на эту картину и ждал, когда выйдут советские военнопленные, их судьба была им давно решена: только смерть всем пленным советским солдатам и офицерам. Причём казнь будет самая жестокая, и ему плевать, что скажут американцы и пакистанцы, это его пленные и его война, и он вправе их убить за содеянное ими.
Шевченко быстро прокрутил динамо-машину, к которой были присоединены провода с детонаторами, воткнутыми в ящики с пластитом, и поставил палец на резиновую крышку кнопки. Он посмотрел в последний раз на своих товарищей – их осталось только трое, кто был не ранен и не убит; шесть раненых лежали в бинтах, а троих убитых ребята оставили во дворе вместе с убитыми афганскими пленными, похоронить их не успели. Раненые уже не стонали, они просто ждали развязки. Вдруг старший лейтенант Шевченко сказал своим товарищам:
– А не спеть ли нам песню?
И, не дожидаясь ответа, вдруг затянул высоким голосом:
– Броня крепка, и танки наши быстры,
И наши люди мужеством полны!
В строю стоят советские танкисты —
Великой нашей Родины сыны!
Все остальные дружно подхватили, раненые пели из последних сил, не пел только водитель Николай Иванович Шевченко: он понял, что никогда уже не увидит свою семью, детей и родной Киев. Он просто молился богу, прося прощения за грехи и покаяния.
Гремя огнём, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход,
Когда суровый час войны настанет
И нас в атаку Родина пошлёт…
Но их пение вдруг прервал чей-то незнакомый голос из мегафона:
– Русские, хватит петь, выходите и сдавайтесь!
«Что-то очень странно, трудно понять этих русских. Поют перед смертью, на расстреле афганцев пели, пусть и сейчас попоют», – подумал про себя Раббани.
В эфир вдруг вышел майор Николсон.
– Алексей, не дури, сдавайтесь, и я гарантирую вам жизнь, всё ещё можно исправить! – сказал он.
– Да что тебе сказать напоследок, всё вроде ты просчитал и вычислил, всё по Фрейду и инструкциям ЦРУ, но главного ты не понял: что не работает это всё с нами и не хотим мы быть предателями Родины. Ничего у нас не осталось, кроме выбора. И мы его сделали, и никто из нас не дрогнул.
– Ну вы же сейчас все погибнете. Приём! – сказал ему майор Николсон.
– Да, мы погибнем, но спасём тысячи советских солдат и офицеров, десятки тысяч мирных афганцев. Конечно, мы молоды и хотим жить как никогда, но долг перед Родиной для нас оказался важнее наших жизней. Приём, – ответил ему старший лейтенант Шевченко.
– Но ведь для Родины вы предатели и изменники. Приём, – напомнил ему майор Николсон.
– Да неважно, кто кого кем считает, важно то, кто мы на самом деле. Прощай! Приём, – сказал ему старший лейтенант Шевченко.
Старший лейтенант посмотрел в небо через окно в караульном помещении и понял, что для каждого из его отряда наступил конец. Он смотрел в небо, а небо смотрело на него миллиардами невидимых глаз, и никто не мог встать между небом и им. Он понял одно: что он и его товарищи сделали свой выбор и обратного пути уже нет. А в небе алел рассвет, звёзды ушли с небосвода, уступая безбрежной синеве, окаймлённой свежестью прохладного утра.
«Да, все мы пришли со звёзд, все мы были когда-то атомами и молекулами и рано или поздно снова уйдём в них, останутся только наши бессмертные души», – подумал про себя Шевченко.
Тем временем моджахеды расталкивали пакистанских военных и гражданских и уже ворвались в арсенал через открытые ворота.
– Пора! – сказал ему лейтенант Сабуров.
– Давай, командир, пока не поздно, пока душманы не нашли наш подрывной кабель и не перерезали его! – добавил младший лейтенант Гена Кашлаков.
Они были не ранены и не убиты, только трое – Сабуров, Шевченко и Кашлаков; раненые, а их было шестеро советских военнопленных, просто молчали и ждали своей участи. Шевченко нажал кнопку индуктора, и через секунду страшный взрыв раздался в арсенале: сразу взорвалось двадцать четыре тонны пластита. Ударная волна от этого взрыва своим мощным и горячим поцелуем смерти достала всех сразу: и русских, и пакистанцев, и моджахедов. Докатилась она и до лагеря Бадабер. Очередной телохранитель прикрыл тело Бахретдина Раббани. Взрыв был такой силы, что сразу от него сдетонировал склад с противопехотными и противотанковыми минами, а потом взорвался склад с ракетами, и они полетели в разные стороны. Начался пожар на других складах, где хранились боеприпасы.
В суматохе событий все забыли ещё о двух военнопленных – это были узбек Рустам и казах Кинет. Они всё это время провели в зиндане. Пули и осколки свистели над их головами, но, к счастью, ни одна мина не попала в их яму. Во время взрыва произошло большое землетрясение, камни со стенки ямы стали падать прямо на Рустама и Кинета. Рустаму повезло, он не погиб во время землетрясения, а Кинета засыпало камнями, и он погиб. Рустам кое-как выбрался из зиндана, и ужасная картина предстала перед ним: кругом лежали трупы моджахедов и стонали раненые, им оказывали помощь и тащили в лазарет на носилках.
Майор Николсон позвонил своему шефу полковнику Гротески. Полковник Гротески выслушал майора Николсона и сказал:
– Никакой паники, всё это дело надо свалить на Бахретдина Раббани; плохо то, что погибли восемь наших американских военных инструкторов и окончательно сорвалась операция, но в этом виноваты не мы, а моджахеды. Вы говорите, что погибло около семидесяти солдат и офицеров пакистанских вооружённых сил. Это сильно осложнит нашу работу в Пакистане и в других лагерях, где размещены моджахеды, ведущие войну против Советской армии в Афганистане. Подготовьте рапорт о потерях, в том числе о количестве оружия и боеприпасов, не пригодных для дальнейшего применения.
Бахретдин Раббани стоял посреди лагеря и смотрел, как догорает арсенал. Огонь гулял по хранилищам, где лежали боеприпасы и оружие, периодически взрывались снаряды и взлетали ракеты. Он понимал, что произошло, и знал, что за это с него спросят и пакистанцы, и американцы. В бессильной злобе он приказал:
– Больше в плен советских солдат и офицеров не брать, расстреливать на месте!
Радиограмма с приказом была разослана по всем отрядам моджахедов, входивших в Исламскую партию Афганистана.
Шифровка в разведотдел 40-й армии Советских войск в Афганистане
26 апреля сего года группа советских военнопленных численностью четырнадцать человек захватила арсенал с оружием и боеприпасами в крепости Бадабер, требовала передачи всех советских военнопленных советской стороне. Им удалось также освободить около сорока пленных афганских солдат, среди которых были и офицеры афганской армии. Также им удалось отразить две атаки моджахедов, нанести им значительное поражение: не менее ста моджахедов погибло. Поняв, что своими силами арсенал моджахедам не взять, Раббани пригнал пакистанскую пушку с химическими снарядами. Советские военнопленные выпустили афганских пленных, а потом подорвали арсенал. Удалось добыть три кассеты с видеоматериалами. Переправлю по схеме 4.
Топаз
Андрей Смолюк
Родился в Ленинграде в 1954 г. С 1956 по 1963 г. жил в Новосибирске. С 1963 г. живёт в Снежинске. Литературным творчеством стал заниматься поздно, в 35 лет, когда тяжело заболел и был вынужден уйти на инвалидность. Сначала писал стихи, а затем – прозу. Выпустил три авторские книжки, а количество альманахов, в которых поучаствовал, перевалило за тридцать. Номинант на премию «Филантроп» (2012, 2014, 2016, 2018, 2020). Выступает с коллективом или самостоятельно в библиотеках, школах, санаториях, больницах.
Всем известно, что инициатива наказуема. Однажды я проявил её в саду, чем чуть не довёл жену до инфаркта. Больше в саду инициативы я не проявляю. Произведение написано с лёгким юмором, читается быстро и весело и этим должно понравиться читателям.
Инициатива (отрывок)
То, что инициатива наказуема, – я понял очень давно, ещё в школьные времена. И хотя тогда было время развитого социализма и с тех пор прошло уже достаточно лет, но всё равно истина эта сохранилась. А поэтому остаётся только преклонять голову перед людьми, которые что-то изобретают, что-то предлагают новое, поскольку потом протолкнуть всё это новое требует сил неизмеримо больших, чем само изобретение. Так что сиди и помалкивай в тряпочку, и тебе будет х