— Выводы лечащего врача президента полностью сходятся с мнением наших специалистов, товарищ Сталин, — уверенно ответил Абакумов.
— Кого вы привлекали в качестве экспертов?
— Алексея Ивановича Абрикосова, а он, в свою очередь, еще группу специалистов.
Алексей Иванович Абрикосов был вице-президентом Академии медицинских наук, патологоанатомом. В научном мире непререкаемый авторитет.
— Ему можно доверять, — согласился Сталин.
Взгляд вождя сфокусировался точно на переносице Абакумова, превратившись в маленький колючий буравчик. Острые глаза Сталина буквально прожигали кожу, создавая значительные неудобства. Абакумов едва удержался, чтобы не почесать беспокоившее его место. Самое важное при общении со Сталиным — это достойно выдержать его направленный взгляд.
Вот где настоящее испытание!
При этом Иосиф Виссарионович не просто разглядывал своего собеседника, а самым тщательным образом изучал его, прищурив глаза, пристально всматривался, как если бы пытался прочитать затаенные мысли. И Абакумов молил бога, чтобы в этот час на ум Верховному не пришло что-нибудь дурное.
Важно не отвести глаз — Хозяин может воспринять подобный поступок как неискренность по отношению к собеседнику, к себе лично то есть.
Чтобы не смотреть прямо в глаза вождю, Виктор Семенович принялся разглядывать его щеки, покрытые мельчайшими оспинками, поросшие суточной темно-серой щетиной. Ему вдруг подумалось о том, что за последние два года Сталин сильно сдал, кожа на скулах обвисла и стала дряблой, а под глазами появились пигментные пятна, столь свойственные преклонному возрасту.
Перед ним был дряхлеющий старик, много повидавший на своем веку, проживший трудную жизнь. Суровым взглядом он напомнил Абакумову отца, и нежность, столь несвойственная ему в последние годы, безжалостно резанула по сердцу.
Но возникшие было иллюзии улетучились тотчас, едва Сталин произнес первое слово.
Вот он, хозяин земли русской, умевший не только жаловать, но и карать. Привыкший ко всенародному обожанию и сполна познавший силу ненависти. Человек-загадка, доступный для каждого и одновременно заоблачный. Очень обаятельный и страшный одновременно, причем настолько, что только от одного его взгляда застывала кровь в жилах. Каков он был настоящий, никто не мог сказать, даже самые близкие люди в его окружении.
Какую-то минуту назад Сталин был стариком, какие сидят на скамеечках в московских двориках, да и выглядел он почти по-домашнему. Типаж знакомый, у такого деда можно стрельнуть папироску, душевно поговорить о том о сем и, дружески хлопнув по плечу, беззаботно пошутить.
Теперь же перед ним был человек несгибаемой воли, знавший цену собственным словам. Уж не поэтому ли он столь тщательно подбирал, продумывал каждую фразу?
Иосиф Виссарионович взял трубку и постучал чубуком о край стола. Получилось очень нервно. Его лицо, какую-то минуту назад столь доброе, лицо беззлобного старика, неожиданно приняло жестковатое выражение. Абакумов невольно кашлянул, смутившись под взглядом темно-серых глаз. Очень хотелось верить, что перемена в настроении Хозяина к нему никак не относится.
— Ялта вспомнилась, — неожиданно сказал Сталин. — Рузвельт мне еще тогда показался каким-то беспомощным… Что-то подсказывало мне, что он скоро плохо кончит. Не ошибся… Теперь вот что надо решить. Товарищ Абакумов, а мы ведь поставляем им золото и драгоценности по ленд-лизу?
— Да, товарищ Сталин. Пока идет только золото. Первая пробная партия алмазов готова к отправке. Основная их масса пока копится и будет отгружена в объеме, предусмотренном вашей договоренностью с президентом Рузвельтом.
— Что ж, если я обещал покойному президенту предоставить алмазы, то так и придется сделать. Но ведь мы приготовили еще и большую партию изумрудов…
— Да, товарищ Сталин. Сорок ящиков по девяносто килограммов каждый. Прикажете заняться их отправкой?
— Пожалуй, нет, не прикажу. Изумруды я никому не обещал, следовательно, можно их пока и не отправлять. Схоронить на время, а будущее покажет, не так ли?
— Совершенно верно, товарищ Сталин.
— Так вот вы и займитесь этим. И обратите внимание на соблюдение максимально возможной секретности всего дела. Вы поняли, именно максимальной?!
— Так точно, товарищ Сталин. Разрешите приступать?
— Да. Ступайте!
Глава 18 ОПЕРАЦИЯ ПО УСТРАНЕНИЮ
Григорий Коробов не всегда обременял плечи тяжелыми звездами, да и не особо велик чин-то — всего майор. Иногда он предпочитал носить обычную гимнастерку без знаков различия. Так проще. Те, кому дозволено знать его полномочия, в курсе! А потому стоило только ему остановить свой тяжеловатый, с легким прищуром взгляд на бойцах, как они с готовностью вытягивались во фронт. Тяжелые погоны позволяют предположить, что его появление на данном участке не случайно и что предстоящей операции отводится значительная роль. Но чем меньше людей будет знать о секретном грузе, тем лучше.
Но окружающие каким-то непостижимым образом угадывали в нем значительную фигуру и невольно умолкали, стоило только ему заговорить. Но даже те, кто знал о его должности и статусе, не могли быть в курсе всех тех возможностей, которыми Коробов располагал, а были они значительно шире, чем просто контроль над передачей секретного контейнера. Кроме принятия груза, он должен был обеспечить безотказность прохождения машины на вверенном ему участке пути. А в случае осложнений, имея официальное предписание, мог карать или миловать любого на вверенном ему участке.
Был совершен побег. Пропал секретный контейнер. Ситуация чрезвычайная. Впрочем, подобный вариант расписывался в соответствующих инструкциях, в рамках которых предстояло действовать дальше — вызвать роту, которая стояла в семи километрах от лагеря, и принять на себя командование.
Следовало проявить характер, но это не впервой! И в этом случае погоны ничуть не мешали. По одежке встречают…
Коробов осознавал, что он всего лишь крохотный винтик хорошо отлаженной репрессивной машины, но даже он способен превращать в шлак любой человеческий материал. Работая в структуре «Смерша», он знал, что машина подавления напоминает огромный тяжелый асфальтовый каток. Правда, заводится она всегда с полуоборота и не остановится до тех пор, пока не выгладит, как паровым утюгом, все неровности.
А потому следовало поступать по всей букве инструкций и приказов, сурово наказать очевидных виновных, хотя и ясно, что ошибок в таком большом деле тоже не избежать. Как говорится, лес рубят — щепки летят!
Первым пострадавшим будет начальник зоны полковник Лавров. Чисто по-человечески мужика было жаль. Дядька он вроде смекалистый, с большой закалкой, свое дело разумел и любил. И вовсе не случайно, что контейнер передавался именно в его лагере. Все сходились во мнении, что Лавров-то сумеет обеспечить самое надежное прикрытие.
И вот как оно получилось…
Следовательно, Лавров сам виноват. В его обязанности входило предвидеть подобное развитие событий, почувствовать изменения, происходящие в лагере. Надлежало не оставлять без внимания всякий косой взгляд, брошенный в сторону караула. В распоряжении полковника имелась группа опытных оперативников, которые должны были проанализировать, если это потребуется, даже плотность атмосферы над лагерем, не говоря уже о том, что в их обязанности входило реагировать на любой сигнал, поступающий от инициативников. А ведь они предупреждали о готовящемся бунте.
Человеческое общество не однородно. Оно не умеет дышать по команде, а когда компания немалая, то всегда находится человек, который захочет раскрыть планы большинства. И даже не потому, что где-то в темном закоулке его души греется неисправимый стукач, а в силу внутреннего противоречия и нежелания шагать в ногу, вместе со всеми.
Таких людей следует привечать. Из них всегда получаются самые ценные агенты. А если Лавров не сумел предвидеть бунта, если интуиция его притупилась, следовательно, сам виноват и обязан нести ответственность в полной мере.
Теперь Глеб Кириллович Лавров отработанный материал, хотя мужик он стоящий. Но сущность карательной машины заключается в том, что она никогда не делает скидку на человеческий фактор, ей совершенно плевать, насколько у предполагаемого субъекта репрессий богатое внутреннее содержание, ей абсолютно без разницы, какие книги провинившийся читает и о чем размышляет на досуге, — интересны только проступки, за которые тот обязан понести ответственность.
Впрочем, возможен вариант, что могут учесть прежние заслуги полковника Лаврова, его многолетнюю незапятнанную репутацию. Начальнику лагеря очень крупно повезет, если его просто отправят в отставку. На госслужбу проштрафившегося уже не возьмут, но он должен будет благодарить судьбу, если удастся пристроиться где-нибудь сторожем.
Но Коробов имел все основания полагать, что участь начальника лагеря будет куда более печальной. Вызовут его куда-нибудь в центр для дачи подробных объяснений, и, как только Глеб Кириллович перешагнет порог управления, группа задержания наденет на него наручники и спровадит в воронок. Так что объяснения эти самые ему придется давать уже совершенно в другом месте и в ином качестве. Даже называться они будут иначе — показаниями.
А сейчас, стараясь исправить ситуацию, Лавров уверенно распоряжался, организовывал поиски заключенных и, как мог, старался исправить допущенные ошибки.
Самый оптимальный выход в его положении, так это застрелиться. Похоронили бы достойно, даже с некоторой помпезностью, но самое главное — молох карательной машины не зацепил бы его семью, остудил бы только ветерком перепуганные лица близких и поспешил бы дальше отыскивать новые жертвы.
Но не вкладывать же ему в ладонь табельный ствол!
Впрочем, его тоже можно понять, по чисто мужицкой привычке полагаться на «авось» он рассчитывает, что все-таки дело уладится, что беда пролетит стороной. Только покружит смертоносным ураганом над самой головой, попугает для видимости и отправится восвояси. Однако нет, просто так не обойдется, на это можно и не надеяться.