Вот и не верь после этого в женскую интуицию. Тряхнув густыми темно-русыми волосами, Елизавета уверенно двинулась к дому. Куприянов невольно задержал взгляд на ее раскачивающихся бедрах. Отметил, что женщина по-прежнему была хороша, может быть, чуток располнела, но некоторая пышнотелость была ей только к лицу.
Стоп! А ведь Лиза должна была родить. Разговор следовало начинать именно с этого. Куприянов ощутил запоздалые угрызения совести. Надо же было думать о желанном ребенке целыми месяцами и забыть о нем при первой же встрече с любимой!
Право, это оригинально!
— Лиза! — окликнул Степан.
Женщина обернулась.
— Кто у нас?
— У нас родилась доченька, — счастливо улыбнулась молодая мамаша и уверенно зашагала по асфальтовой дорожке.
До Свердловска они добирались три дня. Странное дело, но за все время пути Елизавета даже ни разу не поинтересовалась, куда именно они едут, где будут жить? Она руководствовалась обычным женским принципом: главное — это быть вместе! Порой своей доверчивостью она напоминала ему пятилетнюю девочку, которая, вложив ладонь в крепкую отцовскую руку, готова следовать за ним куда угодно.
И надо сказать, что Лиза не ошибалась.
На Куприянова накатило щемящее чувство благодарности. Без Елизаветы в этой жизни ему было бы тяжко. Ее призвание заключалось в том, что в самые трудные минуты его жизни она всегда могла отыскать ободряющее слово.
— Знаешь, когда я тут на улицу выходила, мне показалось… Даже не знаю, как тебе и сказать, — задумчиво заговорила Лиза.
— Что именно тебе показалось? — забеспокоился Степан Иванович.
— Впрочем, нет, пустое, не обращай внимания, — махнула Лиза рукой.
Она ненадолго задержалась у порога, как бы спрашивая: «Может, я тебе еще нужна?» И, не дождавшись ответа, ушла, наградив мужа улыбкой.
Поначалу Куприянов хотел устроиться в милицию. С его-то оперативным опытом он сможет быть полезен на любой работе и на всякой должности. Но, поразмыслив, Степан, точнее, уже Павел, решил отказаться от подобной затеи. Несмотря на обширный штат, работники НКВД оставались довольно узкой прослойкой. Причем многие сотрудники знали друг друга лично, они пересекались на некоторых совместных операциях, участвовали в совещаниях, учились на всевозможных курсах. Так что не исключалась вероятность того, что он мог в любой момент повстречаться со своими прежними сослуживцами.
Возникло бы немало неприятных вопросов по поводу его неожиданного воскрешения. Подумав, Куприянов решил заняться плотницким делом. Это было одно из немногих ремесел, к которым он тяготел и которыми владел весьма прилично. Причем плотницкому делу его никто не учил, умение приходило как бы само собой. И Степан всерьез начинал полагать, что в какой-то своей прежней жизни он наверняка был каким-нибудь искусным мастером и работал где-нибудь на верфи, а то и вовсе возводил крепостные стены да божьи храмы.
Прибившись к одной плотницкой артели, Степан Иванович — а для всех остальных Павел Александрович — строил избы, подряжался на разные стройки, и с каждым забитым гвоздем он все больше отдалялся от своего боевого прошлого, пока наконец не позабыл о нем совсем.
Но в этот раз на Куприянова, что называется, накатило. Переживания, которые, казалось, уже давно были погребены под пластами прошедшего времени, новых впечатлений и успели изрядно порасти быльем, вдруг неожиданно прорвались.
Такое иногда бывает.
Нахлынувшие чувства следовало похоронить, и чем быстрее такое случится, тем лучше. Но всплывшие из памяти ощущения уже проникли в нервную систему и готовы были вывести его из прежнего благодушного настроения. Это сильное наваждение, а с ним следовало бороться. Рецепт знакомый и неоднократно испытанный временем. Через него проходила значительная часть мужиков.
Куприянов поднялся и открыл холодильник. Увидел полбутылки водки, а для желанного забвения такой дозы будет явно недостаточно. Придется подаваться в ближайший магазин. Для верности нужно будет прикупить еще одну бутылку, и будет самое то, чтобы прочистить засорившиеся мозги.
Свое подобное состояние Куприянов хорошо знал. Перспектива была не столь и дурна, не спеша, рюмочка за рюмочкой, выдуешь полтора пузыря под хорошую закусь, а потом плюхнешься на диван и в таком блаженном состоянии просуществуешь часов двадцать. И вся дурнота, которая не давала покоя в последнее время, разбежится, рассеется и понемногу опять забудется.
Набросив на плечи куртку, Степан Иванович вышел в подъезд.
В носоглотку ударило что-то кислое. В последний месяц площадку первого этажа облюбовали окрестные алкаши, явно пользуясь добродушием здешних жильцов. Подъезд понемногу превращался в мусорную свалку, а по запаху больше напоминал сточную канаву. Куприянов не однажды ловил себя на мысли, что хочет вытряхнуть с площадки табор бомжей, для убедительности помахав перед их носом именным пистолетом, тоже глубоко спрятанным от посторонних глаз. Но всякий раз одумывался, понимая, что может выбиться из созданного образа — незлобивого мастерового, который с утра до вечера строгает деревяшки и у которого всегда можно стрельнуть рублик на стакан вина.
Как только на первом этаже стала собираться эта публика, освещение тут же пропало. Вкручивать лампочки было бесполезно, они пропадали со скоростью света. На полу в углу обычно лежали драные одеяла, на которых дремали пьянчуги.
Куприянов скосил взгляд. Так оно и есть, в углу он рассмотрел силуэт человека. На Степана Ивановича вдруг накатило, он не без раздражения подумал о том, что следовало захватить с собой ведро с кипятком да навсегда покончить с этой вонючей заразой!
— Степан! — неожиданно услышал Куприянов негромкий голос.
Пальцы замерли на дверной ручке, ощутив ее прохладу. Нутро обдало стылым ветерком. Так бывает всегда, когда заходишь в холодную воду. Сердце бешено заколотилось. За десятилетия спокойной жизни он уверился в том, что ничто не способно вывести его из состояния безмятежности. Но, оказывается, достаточно было произнести его прежнее имя, как позабытые ощущения всколыхнулись ураганом, мгновенно вернув его в тревожное прошлое.
Первым порывом Куприянова было оглянуться, чтобы разглядеть человека, окликнувшего его. Но это означало выдать себя с головой. Но уже в следующую секунду, как отлив, на него нахлынуло облегчение.
Послышалось!
Слишком долго он ожидал чего-нибудь подобного, а потому даже скрип отворяемой двери воспринимает как оклик.
Вряд ли еще остался на свете человек, который знает его настоящее имя. Прошло три десятка лет, за это время он и сам изменился до неузнаваемости.
Его замешательство продолжалось какую-то секунду. Куприянов уверенно толкнул дверь, почувствовал, как прохладный воздух проник в затемненный подъезд. Мимоходом он подумал о том, что привычная доза спиртного сегодня будет превышена. Вот только к доброй выпивке следует прикупить соответствующую закуску.
Но тут в спину прозвучало привычное прежде обращение:
— Степан Иванович, неужели не узнаешь меня?
Дверь оставалась приоткрытой, и в проем хлынул поток солнечного света. Упав овальным пятном на скомканные в углу тряпки, он осветил мужчину в потертом плаще, стоящего под лестницей. Теперь Куприянов понимал, что встреча была неслучайной. Его поджидали. Степану Ивановичу очень хотелось рассмотреть глаза и лицо человека, стоящего в углу, но глубокая тень, падавшая от стены, предусмотрительно ложилась на его лицо, пряча от случайного взгляда.
Голос говорившего показался ему знакомым.
— Вы ошиблись… товарищ.
Степан Иванович хотел было пройти дальше, но незнакомец продолжал все тем же въедливым тенорком с хрипловатыми интонациями:
— А может, ты никогда и про майора Коробова не слышал?
Куприянов резко развернулся. Человек, стоящий на лестничной площадке, подался вперед на шаг, солнечный свет неровным полукругом упал на его лицо, высветив худощавый хищный профиль. Прошедшие десятилетия сильно изменили его внешность, но, всмотревшись, в нем можно было узнать прежнего контрразведчика Коробова. Перед ним был матерый зверь. Такие люди, как этот, не питаются падалью. Даже если старость сделала дряхлыми их тела, то она вряд ли способна отразиться на их гастрономических пристрастиях. Им всегда нужна кровь, живая бьющаяся плоть, которую они могли бы разрывать когтистыми цепкими лапами.
Куприянов недобро прищурился.
— Так, значит, это ты?
— Хе-хе, — майор довольно улыбнулся. — А ты ожидал увидеть кого-то другого? Или думал, что меня того… За сорванные пломбы! Знаешь, я тоже так думал… Просто мне повезло. А потом учли еще кое-какие заслуги.
Голос бывшего майора Коробова приобрел совершенно другую тональность. Чувствовалось, что ему есть что вспомнить.
— Я не о том… Алкаши здесь, думал, кто-нибудь из них. Мало ли… У тебя ко мне дело какое есть? Чего ты хотел?
Последнюю фразу Степану Ивановичу хотелось произнести как-нибудь побеспечнее, но получилась она с некоторым вызовом. А следовало бы проявить осторожность.
Григорий Коробов разочарованно хлопнул ладонями по бокам, от чего его плащ колыхнулся волной. А солнечное пятно, поплыв, высветило замызганные полы. Сейчас перед ним стоял обыкновенный старик, живущий на одну пенсию. Трудно было поверить, что лет сорок назад от его воли зависели людские судьбы.
Григорий Петрович нервно рассмеялся:
— Ха-ха! За алкаша меня принял. Занятно! Вижу, что с юмором у тебя по-прежнему все в порядке. Ты вот меня о делах спрашиваешь, а мне, может быть, просто своего фронтового друга захотелось повидать. Поговорить, вспомнить… Ведь не каждому довелось спецкурьером в «Трех толстяках» побывать. Это ведь особое доверие… Чего это ты, Степан Иванович, с лица сошел? Может, тебе дурно сделалось? Ах, понимаю, понимаю, — делано закивал бывший майор. — Ты ведь сейчас не Куприянов, а Зиновьев Павел Александрович, надо ведь соблюдать конспирацию. — Театрально оглядевшись, Коробов продолжал заговорщицким тоном: — А то ведь кто-нибудь и услышать может, да?