– Что ты молчишь?! Алло, алло?! – тем временем кричала в трубке Катя. – Купила?! Купила, говоришь?
– Купила только что. Уже упаковала, отправила с курьерской фирмой. Сейчас сижу, пытаюсь выпить по этому поводу шампанского, – откликнулась наконец Александра.
– Ну как я рада… – протянула та. – То самое панно, да? Ван Гуизик?
– Ван Гуизий, – снисходительно поправила ее художница. – Ну ничего, я тебе напишу памятку, чтобы ты смогла потом рассказывать гостям, что и где у тебя висит. Это придаст тебе вес в обществе.
– Перестань, – обиделась Катя. – У меня не настолько убогий внутренний мир, чтобы прикрывать его коллекционированием антиквариата. Ты на это намекала?
– Нет, дорогая, но в твоем окружении принято собирать коллекции. Если уж ты за это берешься, то собирай лучшую, не мелочись. Я тебе помогу, все обойдется в четверть рыночной цены.
– Лучшую коллекцию? Легко сказать! Ты же понимаешь, все упрется в деньги. Костя, конечно, согласен платить, но стройка и так обходится ему в бешеные деньги. Кто бы мог подумать, что небольшой двухэтажный дом – это бесконечное предприятие… Нужно было купить готовый, я сразу советовала, но он не послушал. Ты же знаешь, он любит все контролировать сам! Он…
Начав говорить о мужчине, которого Катя считала своим гражданским мужем, хотя у того имелась вполне законная жена, она отвлеклась от панно. Да и что оно могло для нее значить? Всего лишь элемент декора. Предмет старины с интересной историей, повод похвастаться перед гостями-снобами и чрезвычайно дорогостоящее место для скопления пыли. Закончив сплетничать о любовнике, Катя вновь вспомнила о панно, поинтересовалась ценой и, узнав окончательную цифру, простонала:
– Что же тут особо праздновать, Сашка?! Двести пятнадцать тысяч… Оно хоть стоит этих денег?
– Я же тебе втолковывала – это не безвестный мастер, а настоящий Ван Гуизий, и стоит панно во много раз дороже! Не понравится, продашь!
– Ну ладно, не злись, уже и сказать ничего нельзя, – протянула Катя. – Когда его привезут в Москву?
– Через три недели. Клятвенно обещали.
– М-м-м… Куда же мы его поставим после твоей реставрации? Стройка, глядишь, еще и через два месяца не закончится, там куча постороннего народа шатается… Разве что ко мне отвезти?
Когда Александра сунула в сумку замолчавший телефон, настроение было уже не столь радужным. Колокольчики, звеневшие у нее в голове, мало-помалу заглушались голосом рассудка, твердившим, что игра еще не выиграна и пить шампанское, пожалуй, рановато. Все же она выпила три бокала – один за другим, надеясь быстро опьянеть и прогнать вновь проснувшуюся тревогу. Шампанское оказалось не только баснословно дорогим, но и страшно сухим, почти горьким. Она пила его, морщась, как лекарство, и уговаривала себя не переживать. «Три недели, во всяком случае, ты можешь спать совершенно спокойно. Все равно от тебя ничего не зависит. Вот в Москве, когда увезешь панно к себе в мастерскую для реставрации, можешь начинать психовать заново. И даже раньше – в тот миг, когда курьер впустит тебя в гостиничный номер и ты снова увидишь ящик с печатями. Тогда сходи с ума сколько угодно!»
– Если бы я знала, если бы знала! – громко проговорила вслух Александра и вдруг очнулась от дремоты, смешанной с воспоминаниями.
Она обнаружила себя в кресле, за столом, перед полупустой кружкой кофе и пепельницей с дотлевшей до фильтра сигаретой. Удивилась, отчего не спала в постели, но тут же вспомнила все и быстро взглянула на часы. Десятый час! Значит, ей все же удалось уснуть ненадолго. «Скорее, пока Катька никуда не убежала с утра! В такое время она уже на ногах!»
Наскоро одевшись и накрасив губы перед тусклым зеркалом, висевшим над раковиной, женщина поспешила на улицу. На лестнице ей встретилась уборщица, поднимавшаяся к скульптору, занимавшему студию на третьем этаже. Старуха всю жизнь прислуживала то одному гению, то другому, хорошо помнила Ивана Корзухина, студия которого после его смерти перешла по наследству к жене. Александру она высокомерно не считала художницей, полагала, что та незаслуженно занимает мансарду, и женщина не сомневалась, что, если бы тетя Маня имела хоть какой-то вес в Союзе художников, мастерской бы ей не видать. Она поздоровалась, получив в ответ отрывистое:
– Здрст.
Тетя Маня говорила с ней сквозь плотно стиснутые железные зубы на каком-то странном языке, почти начисто лишенном гласных. При этом Александре случалось слышать и ее настоящий голос, довольно приятный, певучий. Она не обижалась на старуху, понимая, что этот вымирающий тип достоин того, чтобы его охраняли. К сожалению, ей не удавалось добиться, чтобы та хоть раз убралась у нее в мансарде, и потому там годами копилась неимоверная пыль и грязь. Сама Александра никогда хорошей хозяйкой не была.
– Марья Семеновна, уберитесь у меня, если найдется время, – привычно попросила она, предвидя отрицательный ответ.
Александра повторяла просьбу примерно раз в полгода, больше для очистки совести. Ее забавляло возмущение старухи, с которым та регулярно отклоняла это коммерческое предложение. «Можно подумать, я предлагаю ей что-то непристойное!» Женщина продолжила спускаться по лестнице и едва не споткнулась, когда в спину ей прилетел ответ:
– Лдно.
– Вы согласны?! – не веря ушам, повернулась Александра. – Ох, как хорошо, а то у меня такая грязь, что противно заходить. Ключ оставить? Я могу вперед заплатить.
– Н-ндо. – Старуха отрицательно мотнула головой, покрытой полинявшим бархатным беретом. Одевалась она причудливо, вводя в гардероб предметы реквизита своих хозяев, списанные теми за ветхость. На ней можно было увидеть и старинный плащ с осыпавшимся золотым шитьем, и обвисший камзол с позументами, и шляпу с ощипанным пером. Давние обитатели района к ней привыкли, но свежие люди принимали тетю Маню за городскую сумасшедшую. – Птом.
– Тогда возьмите ключ. – Александра поднялась на пролет и протянула его старухе. – Я бы осталась, помогла вам, но страшно спешу.
И побежала вниз, не переставая спрашивать себя, что случилось с непреклонной прежде уборщицей, почему та вдруг сменила гнев на милость?
На улице ей снова повезло, она сразу поймала такси, хотя сделать это в центре в такое время было непросто. Ехали минут пятнадцать, из них пять минут стояли в пробке у светофора, так что Александра проклинала себя за лень и за то, что отвыкла ходишь пешком. Наконец машина остановилась. Она торопливо сунула водителю заранее приготовленные деньги и, подбежав к подъезду, набрала номер квартиры на табло домофона. Прослушав долгие гудки, сменившиеся вдруг тишиной, женщина издала сдавленный хриплый стон. «Катька либо еще дрыхнет, либо умотала куда-то спозаранку! Да куда ей идти в такое время?! Не работает, стерва, и с учебой давно покончила! Спит!»
Она заглянула в записную книжку и набрала на табло код. Пискнул электронный замок, и, потянув на себя тяжелую дверь, Александра вошла в подъезд. Она решила, если подруги не окажется дома, дождаться ее, сколько бы ни пришлось проторчать в подъезде.
Лифт мягко вознес ее на седьмой, последний этаж. Этот новый дом, втиснутый между старыми застройками в переулке, выходящем на Сретенку, был предметом восхищения Александры и даже некоторой зависти с ее стороны. Комфортабельный, современный, он вместе с тем вполне вписывался в свое окружение, в отличие от большинства «шедевров» новой московской застройки, обязательно включающих в себя эркеры, стеклянный купол и облицованный гранитом подъезд. Здешний архитектор остановился на простом классическом варианте, включая внутреннюю отделку. При этом, конечно, пришлось кое-чем пожертвовать. Пентхаус – самый дорогой и престижный элемент застройки – отсутствовал. Балконы выходили во внутренний двор, оказавшийся крохотным и темным. Туда никогда не заглядывало солнце, заслонявшееся стенами соседних домов, стоявших друг к другу вплотную. Зато на фасаде красовались классические полуколонны и античный портик. Катя, когда-то окончившая искусствоведческий факультет, умела жертвовать удобствами ради впечатления и тем более ради репутации. Это было ее любимое слово, и она часто повторяла его по слогам, выводя буквы в воздухе тонким пальцем: «РЕ-ПУ-ТА-ЦИ-Я… Это все, понимаешь ли! Это дороже денег!»
Именно для того чтобы иметь репутацию ценительницы московской старины, она несколько лет назад выбрала именно этот вариант, хотя за ту же цену могла купить пентхаус в том же районе, да еще и с садиком на крыше. Кроме того, Катя входила в общественный комитет охраны памятников архитектуры, активно занималась пропагандой сохранения наследия, то и дело мелькала по телевидению, давая интервью по поводу скандальных «сносных» дел… И все это не из-за какой-то особенной любви к архитектуре, а ради той же РЕПУТАЦИИ. Ее сожитель, стареющий заслуженный артист, давно уже больше занимающийся бизнесом, чем искусством, считал любовницу кристально бескорыстной личностью. Самое удивительное, что Катя, десятый год живущая за его счет, и сама так считала.
Александра несколько раз нажала кнопку звонка, теряя остатки терпения и окончательно убеждаясь, что дома никого нет. Она попыталась дозвониться Кате на мобильный, но тот был отключен. Художница кляла себя за то, что не зашла во двор и не проверила, там ли машина подруги. «Куда она делась, черт бы ее взял?! Может, в магазин вышла?»
Она спустилась на лифте и, выйдя из дома, обогнула его с торца. Там женщина попыталась проникнуть через арку во внутренний двор. Ее остановил охранник, выглянувший из стеклянной будки:
– Пропуск?
– Я хочу проверить, уехала ли моя подруга. Она живет здесь, на седьмом этаже. Екатерина Куликова.
– Во двор без пропуска пустить не могу, – упорствовал молодой парень. – Вход только для жильцов.
– Но это глупо, – нервно ответила женщина. – Господи, как изменилась Москва за какие-то несколько лет! Невозможно войти во двор простого жилого дома! Можно подумать, тут ведомственное учреждение!
– Вы должны бы знать, какая сейчас обстановка с терроризмом, – насупился охранник. – Люди не зря защищаются.