– Почему она пошла к тебе, почему? – неожиданно громко воскликнул он, обращаясь, судя по всему, к лепнине на потолке.
– Мне самой хотелось бы знать, – сквозь зубы проговорила Катя. – Откуда у нее ключ? Как она сюда попала? Не в окно же влезла, в самом деле?
– Не смей…
– А, да ладно тебе! – Отмахнувшись, женщина заходила по комнате, пиная завернувшийся угол ковра, истоптанного представителями закона, уже успевшими снять в гостиной отпечатки пальцев. – Твоя несравненная Варвара устраивала по три сцены в день – на завтрак, обед и ужин, тряслась над своей музейной мебелью, фарфором, паркетом, так что ты в собственной квартире уже не мог и чашку чая выпить, пиджак в шкаф повесить, чтобы на тебя не наорали. Скажешь, не так было? Ах, да молчи, молчи уж лучше! – крикнула она, увидев, что любовник собирается разразиться новой тирадой. – Я не спорю, ей туго пришлось, когда ты был еще молодым и не таким известным, когда и с деньгами-то купить ничего было нельзя, а уж без денег, известно, всегда плохо. Детей она тебе родила и вырастила – честь и слава! Да разве я покушаюсь на это? Разве преуменьшаю ее заслуги? Разве я вообще когда-нибудь пыталась отравить ей жизнь? Звонила, рассказывала о нашей связи, оскорбляла, требовала, чтобы она подала на развод? Ты не знаешь, как действуют другие любовницы. Меня для нее как будто не было, я пыталась никому не мешать жить. А если она предпочитала страдать, да во весь голос, публично, жалуясь на тебя всем знакомым, то это ее личный выбор. И если она мучила тебя бесконечными сценами, то только потому, что это доставляло ей удовольствие. Да-да, удовольствие!
– Не могу этого слышать! – Актер будто впервые заметил Александру и обращался теперь исключительно к ней. – Прошу вас, внушите своей подруге, что нужно хотя бы уважать память мертвых! Ведь это недопустимо, немыслимо то, что она сейчас говорит!
– Катя, в самом деле хватит. – Раздавив сигарету в пепельнице, Александра подошла к подруге и коснулась ее локтя. Та раздраженно дернула рукой. – Потом вы пожалеете о своих словах. Сейчас не тот момент, чтобы упрекать друг друга. Давайте обсудим кое-что более существенное.
– Ах, да ты все о своем! – зло бросила Катя. – Костя, скажи ей, куда ты отправил это здоровенное бельгийское панно? Она переживает.
– А почему, собственно? – Актер вдруг перестал плакать, и даже слезы, от которых его лицо было мокро секунду назад, казалось, разом подсохли. – Вы к нему больше отношения не имеете. Неужели я неясно выразился в своем послании?
– Оставляю это послание на вашей совести, – охрипнув от волнения, ответила художница. – Человека, который нашел для вас по сравнительно скромной цене исключительную вещь, благодарят в других выражениях… Ну да ладно. Я интересуюсь условиями, в которых теперь оказалось панно. Интересуюсь как художник, реставратор. Как человек, причастный к искусству, наконец. Вам это хоть немного должно быть понятно! Если врач больше не лечит сложного пациента, передал его другому доктору, он все же продолжает вспоминать о нем, думать о его здоровье. Если он настоящий врач, конечно.
– Все это очень трогательно, но бесполезно. – Константин Юрьевич выбрался из кресла и, подойдя к зеркалу, принялся приводить в порядок свой туалет. Вообще, он одевался всегда так тщательно, словно ему предстояла важная встреча. Без галстука, в расстегнутой рубашке Александра видела его впервые.
– Почему ты не хочешь ей сказать? – раздраженно бросила Катя, следя за движениями любовника с такой острой ненавистью, какую женщина может испытывать лишь к очень близкому человеку. – Брось прихорашиваться, ради кого?! Ответь ей по-человечески, хотя бы из вежливости! Не ломайся!
– Я вижу, ты сегодня упорно нацелилась меня оскорблять, несмотря на то что у меня такое кошмарное состояние, – ответил тот, старательно завязывая галстук. – Я не ломаюсь, как ты любезно выразилась. А просто оберегаю свою частную жизнь. И свою собственность. Помилуйте, что же это такое?! Я не люблю, когда мое имя становится достоянием гласности в связи с такими крупными приобретениями… И никто этого не любит. Мы с вами, Александра Петровна, договорились, что все ваши покупки для строящегося дома будут сделаны со всеми возможными предосторожностями. И что же? Не успевает панно прибыть в Москву, как об этом сообщают по всем центральным каналам в криминальных новостях, и везде упомянуто мое имя! Я должен был даже давать какие-то дурацкие комментарии по этому поводу! Все благодаря вашей замечательной организации дела! Конечно, Варя это увидела, конечно, стала выяснять, с какой целью куплено панно… И мы неизбежно поссорились.
– Ты признался, что купил его для моего дома? – поморщилась Катя. – Ну конечно, признался!
Артист повернулся к ней так величаво и смерил ее таким царственным взглядом, что Александра предположила – он в этот миг воображал себя не меньше чем римским цезарем.
– Какое это имеет значение? – сухо спросил Бобров.
– Да такое, что твоя жена, уж конечно, явилась сюда выяснять отношения со мной, – отрезала женщина. – Не вынесла душа поэта двухсот тысяч евро. Теперь я понимаю, что за нелегкая ее принесла. Только вот где она ключ раздобыла? Твой на месте?
– Не проверял. – Константин Юрьевич похлопал себя по карманам замшевого пиджака и махнул рукой: – Ах, да какая разница? Она давно наверняка нашла его и сделала себе дубликат.
– Как… дубликат?!
Катя так изменилась в лице, что любовник поспешил уверить – ему-де точно ничего неизвестно. Он только предполагает, что покойница, будучи женщиной очень наблюдательной и, надо сказать, ревнивой, могла обзавестись и Катиным адресом, и дубликатом ключа, причем без особых усилий.
– Ну, я же там жил. – Теперь актер говорил мягким, мурлыкающим голосом. – Я же не мог постоянно прятать ключи, записные книжки, счета за строительство… Будь ты моей женой, ты бы тоже поинтересовалась…
– Значит, все это время она могла спокойно войти в мою квартиру и разобраться со мной или натравить на меня наемного убийцу?! Я так и знала! – У Кати на глазах показались слезы. – Ты совершенно не думал о моей безопасности!
– Но, Катенька, я заботился о тебе как мог…
– Простите, что вмешиваюсь, – подала голос Александра. Женщина собралась с последними силами и решила проглотить все услышанные в свой адрес обвинения, чтобы достичь цели. – Но я не виновата в том, что дело получило огласку. Кто знает, почему убили этого несчастного курьера? Как я могла это предугадать? Я никогда не подводила своих клиентов, и ваше имя не афишировала… Но что можно было сделать, когда завели уголовное дело… Конечно, пришлось вас назвать…
– Довольно! – величественно бросил Константин Юрьевич. К тому моменту он уже прижимал к груди плачущую Катю. – Наше сотрудничество закончено, панно находится в безопасном месте, и вы можете больше за него не переживать. Конец! Я все сказал! Реставрировать вы его не будете, это даже не обсуждается.
– Но почему?!
– Не собираюсь комментировать.
– Я сделаю это бесплатно! – воскликнула художница, осененная внезапной идеей. – Да, сделаю это просто в качестве извинения! Никто лучше меня не приведет в порядок такую вещь! Неужели вы готовы пожертвовать жизнью редкого произведения искусства из-за своей обиды?
С ее губ рвались обвинения в самодурстве, но Александра сдерживалась и даже пыталась умоляюще улыбаться. Однако артист не смягчился. Продолжая поглаживать вьющиеся, коротко остриженные волосы Кати, он сделал надменный жест, указывая в сторону двери:
– Да уйдите же, оставьте нас в покое!
– Правда, Сашка, иди. – Катя послала подруге заговорщицкий взгляд, в котором та прочла обещание посодействовать. – Потом разберемся.
Александра коротко простилась и вышла из гостиной. Дверь в спальню была наполовину прикрыта, оттуда слышались мужские голоса, твердившие что-то непонятное. «Слева два сорок. Справа пятьдесят. Поверни, темно. От окна – два пятнадцать». Она видела только чью-то очень широкую спину, обтянутую черной хлопковой курткой.
Когда она поравнялась со столовой, оттуда как раз появилась Любовь Егоровна. Дрожащая, растерянная, консьержка была сама на себя не похожа. Александра лишь пристально на нее взглянула, не собираясь ни о чем спрашивать, но та схватила ее за руку:
– Уходите? Я с вами!
– А что случилось? – поинтересовалась художница, когда они покинули квартиру и вызвали лифт. – На вас лица нет.
– Ох, не спрашивайте.
– Да я и не собиралась. – Александра пожала плечами и высвободила руку.
– Можете себе представить? – Любовь Егоровна вдруг придвинулась почти вплотную, обдавая собеседницу запахом сердечного лекарства. – Жена Константина Юрьевича каким-то образом проскочила мимо вахты утром, следователь все меня пытал, как я ее не заметила! Ну, не видела, и все тут! Зато я вспомнила, что раньше ее встречала! Один раз, в нашем подъезде!
– Вы уверены? – удивилась художница. – Она что же, к Кате приходила?
– Не знаю, ничего не знаю. – Консьержка первой шагнула в раздвинувшиеся двери лифта, спутница последовала за ней. – Приехала, поднялась наверх и вскоре спустилась. Тут же ушла. Ни словом со мной не обмолвилась. Важная дама.
– Следователь знает об этом?
– Уж конечно. – Любовь Егоровна шумно вздохнула. – Ему я сказала, а вот им, голубкам, не стала… И так готовы друг дружке глаза выцарапать. Теперь-то мне ясно, что жена давно стащила у Константина Юрьевича ключ. Ее можно понять, а? Квартира-то там, наверху, на чьи денежки обставлена? Да и куплена небось не на Катеринину зарплату… Конечно, этой несчастной женщине было обидно… А кому бы не было… Может, она давно с ней по душам поговорить хотела…
Лифт уже остановился, они вышли, а консьержка все продолжала щебетать, явно отходя от пережитого шока. Она затащила Александру в свою каморку и накапала ей корвалолу в стаканчик, мотивируя это тем, что у нее «вид – краше в гроб кладут!». Художница покорно выпила лекарство, потому что в самом деле чувствовала себя скверно. Накопившаяся многодневная усталость и недосыпание смешались с отчаянием. Она понимала, что, сколько ни унижайся, какие доводы ни приводи, артист уже не п