ж тоже оставляет желать многого. А почему вы сказали вчера о кружевном платье и золотых туфлях?
– Чтобы у вас стали круглые глаза, – смеясь, ответил я ей. – Дэзи, есть у вас отец, мать?
– Были, конечно, как у всякого порядочного человека. Отца звали Ричард Бенсон. Он пропал без вести в Красном море. А моя мать простудилась насмерть лет пять назад. Зато у меня хороший дядя; кисловат, правда, но за меня пойдёт в огонь и воду. У него нет больше племяшей. А вы верите, что была Фрези Грант?
– А вы?
– Это мне нравится! Вы, вы, вы! – верите или нет?! Я безусловно верю и скажу – почему.
– Я думаю, что это могло быть, – сказал я.
– Нет, вы опять шутите. Я верю потому, что от этой истории хочется что-то сделать. Например, стукнуть кулаком и сказать: «Да, человека не понимают».
– Кто не понимает?
– Все. И он сам не понимает себя.
Разговор был прерван появлением матроса, пришедшего за огнём для трубки. «Скоро ваш отдых», – сказал он мне и стал копаться в углях. Я вышел, заметив, как пристально смотрела на меня девушка, когда я уходил. Что это было? Отчего так занимала её история, одна половина которой лежала в тени дня, а другая – в свете ночи?
Перед прибытием в Гель-Гью я сидел с матросами и узнал от них, что никто из моих спасителей ранее в этом городе не был. В судьбе малых судов типа «Нырка» случаются одиссеи в тысячу и даже в две и три тысячи миль – выход в большой свет. Прежний капитан «Нырка» был арестован за меткую стрельбу в казино «Фортуна». Проктор был владельцем «Нырка» и половины шкуны «Химена». После ареста капитана он сел править «Нырком» и взял фрахт в Гель-Гью, не смущаясь расстоянием, так как хотел поправить свои денежные обстоятельства.
Глава XXI
В десять часов вечера показался маячный огонь; мы подходили к Гель-Гью.
Я стоял у штирборта с Проктором и Больтом, наблюдая странное явление. По мере того как усиливалась яркость огня маяка, верхняя черта длинного мыса, отделяющего гавань от океана, становилась явственно видной, так как за ней плавал золотистый туман – обширный световой слой. Явление это, свойственное лишь большим городам, показалось мне чрезмерным для сравнительно небольшого Гель-Гью, о котором я слышал, что в нём пятьдесят тысяч жителей. За мысом было нечто вроде жёлтой зари. Проктор принёс трубу, но не рассмотрел ничего, кроме построек на мысе, и высказал предположение, не есть ли это отсвет большого пожара.
– Однако нет дыма, – сказала подошедшая Дэзи. – Вы видите, что свет чист; он почти прозрачен.
В тишине вечера я начал различать звук, неопределённый, как бормотание; звук с припевом, с гулом труб, и я вдруг понял, что это – музыка. Лишь я открыл рот сказать о догадке, как послышались далёкие выстрелы, на что все тотчас обратили внимание.
– Стреляют и играют! – сказал Больт. – Стреляют довольно бойко.
В это время мы начали проходить маяк.
– Скоро узнаем, что оно значит, – сказал Проктор, отправляясь к рулю, чтобы ввести судно на рейд. Он сменил Тоббогана, который немедленно подошёл к нам, тоже выражая удивление относительно яркого света и стрельбы.
Судно сделало поворот, причём паруса заслонили открывшуюся гавань. Все мы поспешили на бак, ничего не понимая, так были удивлены и восхищены развернувшимся зрелищем, острым и прекрасным во тьме, полной звёзд.
Половина горизонта предстала нашим глазам в блеске иллюминации. В воздухе висела яркая золотая сеть; сверкающие гирлянды, созвездия, огненные розы и шары электрических фонарей были как крупный жемчуг среди золотых украшений. Казалось, стеклись сюда огни всего мира. Корабли рейда сияли, осыпанные белыми лучистыми точками. На барке, чёрной внизу, с освещённой, как при пожаре, палубой вертелось, рассыпая искры, огненное алмазное колесо, и несколько ракет выбежали из-за крыш на чёрное небо, где, медленно завернув вниз, потухли, выронив зелёные и голубые падучие звёзды. В то же время стала явственно слышна музыка; дневной гул толпы, доносившийся с набережной, иногда заглушал её, оставляя один лишь стук барабана, а потом отпускал снова, и она отчётливо раздавалась по воде, – то, что называется: «играет в ушах». Играл не один оркестр, а два, три… может быть, больше, так как иногда наступало толкущееся на месте смешение звуков, где только барабан знал, что ему делать. Рейд и гавань были усеяны шлюпками, полными пассажиров и фонарей. Снова началась яростная пальба. С шлюпок звенели гитары; были слышны смех и крики.
– Вот так Гель-Гью, – сказал Тоббоган. – Какая нам, можно сказать, встреча!
Береговой отсвет был так силён, что я видел лицо Дэзи. Оно, сияющее и поражённое, слегка вздрагивало. Она старалась поспеть увидеть всюду; едва ли замечала, с кем говорит, была так возбуждена, что болтала не переставая.
– Я никогда не видала таких вещей, – говорила она. – Как бы это узнать? Впрочем… О! о! о! Смотрите, ещё ракета! И там; а вот – сразу две. Три! Четвёртая! Ура! – вдруг закричала она, засмеялась, утёрла влажные глаза и села с окаменелым лицом.
Фок упал. Мы подошли с приспущенным гротом, и «Нырок» бросил якорь вблизи железного буя, в кольцо которого был поспешно продет кормовой канат. Я бродил среди суматохи, встречая иногда Дэзи, которая появлялась у всех бортов, жадно оглядывая сверкающий рейд.
Все мы были в несколько приподнятом, припадочном состоянии.
– Сейчас решили, – сказала Дэзи, сталкиваясь со мной. – Все едем; останется один матрос. Конечно, и вы стремитесь попасть скорее на берег?
– Само собой.
– Ничего другого не остаётся, – сказал Проктор. – Конечно, все поедем немедленно. Если приходишь на тёмный рейд и слышишь, что бьёт три склянки, ясно – торопиться некуда, но в таком деле и я играю ногами.
– Я умираю от любопытства! Я иду одеваться! А! О! – Дэзи поспешила, споткнулась и бросилась к борту. – Кричите им! Давайте кричать! Эй! Эй! Эй!
Это относилось к большому катеру, на корме и носу которого развевались флаги, а борты и тент были увешаны цветными фонариками.
– Эй, на катере! – крикнул Больт так громко, что гребцы и дамы, сидевшие там весёлой компанией, перестали грести. – Приблизьтесь, если не трудно, и объясните, отчего вы не можете спать!
Катер подошёл к «Нырку»; на нём кричали и хохотали.
Как он подошёл, на палубе нашей стало совсем светло, мы ясно видели их, они – нас.
– Да это карнавал! – сказал я, отвечая возгласам Дэзи. – Они в масках; вы видите, что женщины в масках!
Действительно, часть мужчин представляла театральное сборище индейцев, маркизов, шутов; на женщинах были шёлковые и атласные костюмы различных национальностей. Их полумаски, лукавые маленькие подбородки и обнажённые руки несли весёлую маскарадную жуть.
На шлюпке встал человек, одетый в красный камзол с серебряными пуговицами и высокую шляпу, украшенную зелёным пером.
– Джентльмены! – сказал он, неистово скрежеща зубами, и, показав нож, потряс им. – Как смеете вы явиться сюда, подобно грязным трубочистам к ослепительным булочникам? Скорее зажигайте всё, что горит. Зажгите ваше судно! Что вы хотите от нас?
– Скажите, – крикнула, смеясь и смущаясь, Дэзи, – почему у вас так ярко и весело? Что такое произошло?
– Дети, откуда вы? – печально сказал пьяный толстяк в белом балахоне с голубыми помпонами.
– Мы из Риоля, – ответил Проктор. – Соблаговолите сказать что-либо дельное.
– Они действительно ничего не знают! – закричала женщина в полумаске. – У нас карнавал, понимаете?! Настоящий карнавал и все удовольствия, какие хотите!
– Карнавал! – тихо и торжественно произнесла Дэзи. – Господи, прости и помилуй!
– Это карнавал, джентльмены, – повторил красный камзол. Он был в экстазе. – Нигде нет; только у нас по случаю столетия основания города. Поняли? Девушка недурна. Давайте её сюда, она споёт и станцует. Бедняжка, как пылают её глазёнки! А что, вы не украли её? Я вижу, что она намерена прокатиться.
– Нет, нет! – закричала Дэзи.
– Жаль, что нас разъединяет вода, – сказал Тоббоган, – я бы показал вам новую красивую маску.
– Вы, что же, не понимаете карнавальных шуток? – спросил пьяный толстяк. – Ведь это шутка!
– Я… я… понимаю карнавальные шутки, – ответил Тоббоган нетвёрдо, после некоторого молчания, – но понимаю ещё, что слышал такие вещи без всякого карнавала, или как там оно называется.
– От души вас жалеем! – закричали женщины. – Так вы присматривайте за своей душечкой!
– На память! – вскричал красный камзол. Он размахнулся, и серпантинная лента длинной спиралью опустилась на руку Дэзи, схватившей её с восторгом. Она повернулась, сжав в кулаке ленту, и залилась смехом.
Меж тем компания на шлюпке удалилась, осыпая нас причудливыми шуточными проклятиями и советуя поспешить на берег.
– Вот какое дело! – сказал Проктор, скребя лоб.
Дэзи уже не было с нами.
– Конечно. Пошла одеваться, – заметил Больт. – А вы, Тоббоган?
– Я тоже поеду, – медленно сказал Тоббоган, размышляя о чём-то. – Надо ехать. Должно быть, весело; а уж ей будет совсем хорошо.
– Отправляйтесь, – решил Проктор, – а я с ребятами тоже посижу в баре. Надеюсь, вы с нами? Помните о ночлеге. Вы можете ночевать на «Нырке», если хотите.
– Если будет надобность, – ответил я, не зная ещё, что может быть, – я воспользуюсь вашей добротой. Вещи я оставлю пока у вас.
– Располагайтесь, как дома, – сказал Проктор. – Места хватит.
После того все весело и с нетерпением разошлись одеваться. Я понимал, что неожиданно создавшееся, после многих дней затерянного пути в океане, торжественное настроение ночного праздника требовало выхода, а потому не удивился единогласию этой поездки. Я видел карнавал в Риме и Ницце, но карнавал поблизости тропиков, перед лицом океана, интересовал и меня. Главное же, я знал и был совершенно убеждён в том, что встречу Биче Сениэль, девушку, память о которой лежала во мне все эти дни светлым и неясным движением мыслей.
Мне пришлось собираться среди матросов, а потому мы взаимно мешали друг другу. В тесном кубрике, среди раскрытых сундуков, едва было где повернуться. Больт взял взаймы у Перлина. Чеккер у Смита. Они считали деньги и брились наспех, пеня лицо куском мыла. Кто зашнуровывал ботинки, кто считал деньги. Больт поздравил меня с прибытием, и я, отозвав его, дал ему пять золотых на всех. Он сжал мою руку, подмигнул, обещал удивить товарищей громким заказом в гостинице и лишь после того открыть, в чём секрет.