[377] но насколько же в ином свете представляет Гомер нежную и целомудренную любовь Андромахи к благородному Гектору! Андромаха умоляет Гектора не подвергать себя опасности даже в справедливом деле.[378] Это, конечно, слабость, но столь подкупающая! – она подобает истинно женскому характеру; однако женщина, которая из героического тщеславия (да-да, именно так) способна рисковать не только жизнью, но и душой своего мужа на дуэли, – это чудовище, и изображать ее следует не иначе, как в облике фурии.
– Поверьте, доктор, – воскликнула Амелия, – этот обычай никогда не представлялся мне прежде в столь отталкивающем свете, в каком вы справедливо его обрисовали. Я стыжусь того, что наговорила вам сейчас по этому поводу. И все-таки пока в обществе придерживаются на этот счет именно такого мнения, человек будет склонен приноравливаться к нему, тем более, что мой муж – офицер. Поэтому, если вопрос можно как-нибудь разрешить без ущерба для его чести…
– Опять честь! – вскричал доктор. – Я не потерплю, чтобы этим благородным словом столь гнусно и варварски злоупотребляли. Я знавал кое-кого из этих людей чести, как они себя называют, и это были самые отъявленные негодяи на свете.
– Хорошо, простите меня, – проговорила Амелия, – в таком случае пусть это называется репутацией, если вам угодно, или каким-нибудь другим словом, которое вам больше по душе; ведь вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.
– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – воскликнул доктор, – и очень много лет тому назад это понимал Вергилий. В следующий раз, когда вы увидите свою приятельницу миссис Аткинсон, спросите ее, что внушило Дидоне страсть к Энею?[379]
– Ах, сударь, – взмолилась Амелия, – не смейтесь надо мной так немилосердно; подумайте, где сейчас мой бедный муж.
– Он там, где я намерен вскоре с ним повидаться, – ответил доктор. – А вам тем временем надлежит как следует уложить все свои вещи и приготовиться к завтрашнему путешествию, потому что если вы достаточно благоразумны, то не позволите мужу ни одного дня остаться в этом городе… а посему принимайтесь укладываться.
Амелия пообещала ему тотчас приняться за дело, хотя она, разумеется, не нуждалась ни в каких приготовлениях к отъезду: ведь поместившись в карете, она тем самым помещала в ней все, что у нее было. Однако она сочла за лучшее не посвящать в это обстоятельство доктора, потому что, хотя он и был сейчас достаточно благодушно настроен, она не решалась еще раз рискнуть вывести его из себя.
Доктор отправился затем в Грейз-Инн Лейн, Амелия же, как только осталась одна, задумалась над тем, что ей невозможно отправиться в путешествие, не имея в запасе хотя бы одной чистой сорочки. Поскольку у нее оставалось еще семь с половиной гиней, она решила, наконец, вновь посетить своего знакомого процентщика и выкупить из заклада хоть что-нибудь из одежды Бута и своей собственной; разумеется, речь шла лишь о самых необходимых вещах, без которых они не могли уехать из Лондона хоть в сколько-нибудь приличном виде. Это свое решение она и осуществила незамедлительно.
Едва она завершила расчеты с процентщиком (если только человек, ссужающий деньги под тридцать процентов, заслуживает это имя), он осведомился у нее:
– Скажите, сударыня, знаком ли вам человек, который был здесь вчера, когда вы принесли мне портрет?
Амелия ответила отрицательно.
– А вот вы, сударыня, – сказал процентщик, – вы ему знакомы, хотя он и не узнал вас, когда вы были здесь: ваше лицо было почти закрыто капюшоном плаща; но как только вы ушли, он попросил разрешения взглянуть на портрет – и, признаюсь, я разрешил, не видя в том особого вреда. Едва он взглянул на него, как тотчас воскликнул: «Боже мой, да ведь это ее портрет!» Потом он спросил меня, знаю ли я вас. «Да нет, – ответил я, – эту даму я впервые вижу».
Что касается последнего, процентщик (что несколько свойственно людям его профессии) слегка отклонился от истины; на самом деле на вопрос посетителя, знакома ли ему эта дама, он ответил, что это одна несчастная, впавшая в нищету женщина, которая накануне заложила у него всю свою одежду, «и я полагаю, – добавил он, – что этот портрет – последнее ее достояние». Мы сочли уместным сообщить читателю эту деталь, поскольку она может оказаться впоследствии весьма существенной.
Амелия холодно заметила, что почти не обратила внимания на этого человека и едва может вспомнить, был ли тогда в лавке еще кто-нибудь.
– А вот он, сударыня, – продолжал процентщик, – даже очень обратил на вас внимание, потому что после моих слов переменился в лице и попросил меня дать ему глотнуть спиртного. Ого, подумал я про себя, уж не приложил ли ты к этому руку? Вот уж не хотел бы в отличие от иных так сильно кое в кого влюбляться, даже если бы это сулило мне больше процентов, чем я могу ожидать с тысячи фунтов.
Амелия покраснела и с некоторым раздражением сказала, что понятия не имеет, кто этот человек, но, судя по всему, какой-то бесцеремонный малый.
– Разумеется, сударыня, – ответил процентщик, – уверяю вас, он не заслуживает вашего внимания. Это вконец опустившийся человек и, думаю, почти все его движимое имущество принадлежит теперь мне. Надеюсь, однако, вы на него не в обиде, ведь он ничего худого не сказал, а только, что правда, то правда, очень уж расстроился.
Амелии хотелось поскорее закончить этот разговор, а еще больше – вернуться к детям, а посему она поспешила, не мешкая ни минуты, увязать свои вещи, затем наняла карету и, указав кучеру свой адрес, попросила ехать как можно быстрее.
Глава 4, в которой доктор Гаррисон посещает полковника Джеймса
Расставшись с Амелией, доктор собирался было поехать прямо к Буту, но тут же переменил намерение и решил повидать сначала полковника, поскольку счел за лучшее покончить с этим делом до освобождения Бута из-под ареста.
Случилось так, что доктор застал одновременно обоих полковников – Джеймса и Бата. Оба они встретили его чрезвычайно любезно: Джеймс был человек весьма благовоспитанный, а Бат всегда выказывал почтение к духовенству, будучи примерным христианином во всем, кроме своего пристрастия к дуэлям и клятвам.
Наш священник сидел некоторое время, не открывая цели своего визита, в надежде на скорый уход Бата, однако, убедившись в том, что рассчитывать на это не приходится (из двух полковников общество Гаррисона было более по душе как раз Бату), он сказал Джеймсу, что хотел бы поговорить с ним о мистере Буте, и полагает, что может говорить об этом в присутствии его шурина.
– Вне всякого сомнения, сударь, – подтвердил Джеймс, – поскольку у нас с вами не может быть таких секретов, о которых моему шурину не следовало бы знать.
– В таком случае, сударь, – начал доктор, – да будет вам известно, что я явился к вам от несчастнейшей на свете женщины, чьи страдания вы в немалой степени самым безжалостным образом усугубили, послав ее мужу вызов на дуэль; к счастью, письмо было вручено именно ей, но, если бы его вручили тому, для кого оно было предназначено, боюсь, мне не пришлось бы встречаться с вами по этому поводу.
– Если я и послал такое письмо мистеру Буту, сударь, – заметил Джеймс, – то, следовательно, уверяю вас, никак не рассчитывал на то, что ответом на него явится ваш визит.
– А я этого и не думаю, – возразил священник, – но у вас есть немало причин благодарить Господа за то, что ему угодно было распорядиться этим делом вопреки вашим расчетам. Не знаю, какой пустяк мог побудить вас послать этот вызов, но после того, что я имел случай узнать о вас, сударь, должен прямо вам заметить, что если бы вдобавок к вашей вине перед этим человеком вы еще и обагрили бы руки его кровью, тогда ваша душа сделалась бы чернее самого ада.
– С вашего позволения, должен вам заметить, – воскликнул полковник, – я не привык, чтобы со мной так разговаривали, и, если бы ваше одеяние не служило вам защитой, произнесенные вами слова не сошли бы вам безнаказанно. Так какой же случай, сударь, позволил вам узнать обо мне? И что именно вы узнали, сударь, такого, что, как вы смеете утверждать, рисует меня в невыгодном свете?
– Вы говорите, полковник, будто мое одеяние служит мне защитой, – ответил доктор, – в таком случае, прошу вас, умерьте свой гнев: я пришел без всякого намерения обидеть или оскорбить вас.
– Вот и прекрасно, – вмешался Бат, – такого заявления из уст духовного лица вполне достаточно; пусть доктор выскажет все, что считает необходимым.
– Ваша правда, сударь, – кротко ответил священник, – я в равной мере забочусь о благе каждого из вас, но в духовном смысле главным образом о вашем, полковник Джеймс, ибо вам известно какого рода оскорбление вы нанесли этому несчастному человеку.
– До сих пор все обстояло как раз наоборот, – возразил Джеймс, – и я был величайшим его благодетелем. Я считаю ниже своего достоинства укорять его, но вы сами вынудили меня к этому. Никак, никогда я его не оскорблял.
– Возможно, что и нет, – согласился доктор. – Но в таком случае я выражу свою мысль несколько иначе. Я обращаюсь теперь к вашей чести. Разве вы не намеревались нанести ему такое оскорбление, что само намерение зачеркивает любое благодеяние?
– Не понимаю вас, сударь, – ответил полковник. – Что, собственно, вы имеете в виду?!
– Я имею в виду, – сказал доктор, – обстоятельство настолько деликатное, что его и высказать нельзя. Послушайте, полковник, загляните себе в душу и ответьте мне, положа руку на сердце: разве вы не намеревались нанести ему величайшее оскорбление, какое только один человек может нанести другому?
– Понятия не имею, о чем вы спрашиваете, – заявил полковник.
– Вопрос довольно ясен, черт побери! – вскричал Бат. – В устах любого другого человека, он выглядел бы оскорблением и притом преднамеренным, но когда его задает духовное лицо, тут требуется столь же прямой ответ.