Как уже говорилось выше, Бут возвратился домой в приподнятом настроении, и читатель без труда сделает вывод, что царившее там оживление еще более способствовало его приятному расположению духа. Милорд встретил его как нельзя приветливей и сообщил о самом успешном продвижении дела – лучшего, сказал он, и желать трудно: вскоре, без сомнения, появится возможность поздравить Бута с получением роты.
Горячо поблагодарив милорда за его несравненную доброту, Бут, улучив момент, шепнул Амелии, что жизнь полковника вне опасности и тот почти так же здоров, как и он сам. Вздохнув с облегчением, Амелия словно преобразилась: глаза ее излучали теперь такой блеск, что ее лицо, как сказано у Горация, было слишком ослепительным, чтобы на него можно было смотреть;[168] красота его и в самом деле не могла не вызвать самого глубокого восхищения.
Было уже около десяти, когда милорд откланялся, оставя присутствующих в полном восторге и прежде всего обеих дам, наперебой расточавших ему похвалы. Миссис Эллисон клялась, что другого такого человека на свете не сыскать; Амелия же, в свою очередь, объявила, что без всякого исключения более благовоспитанного джентльмена и более приятного мужчину она еще не встречала, и пожалела, что он холостой.
– Вот уж, что правда, то правда, – воскликнула миссис Эллисон, – и я частенько по этому поводу сокрушаюсь; скажу больше, я прямо-таки этим изумлена, если принять в соображение, что чем-чем, а уж равнодушием к нашему полу милорд никогда не отличался и, несомненно, мог выбрать себе любую по вкусу. Настоящая причина, я думаю, кроется в любви, которую он питает к детям своей сестры. Верьте слову, сударыня, если бы вы увидели, как он к ним относится, то подумали бы, что это его собственные дети. В детях он просто души не чает.
– Какой прелестный человек! – воскликнула Амелия. – Если он когда-нибудь еще раз окажет мне честь своим визитом, я непременно покажу ему моих малышей. Если, миссис Эллисон, по вашим словам, милорд любит детей, то могу сказать, не хвастаясь, что таких, как мои, он не часто увидит.
– Что тут говорить, конечно, нет, – ответствовала миссис Эллисон, – и когда я об этом думаю теперь, то удивляюсь собственной недогадливости: как это мне раньше не пришло в голову; но коль скоро вы подали мне такую мысль, то я, если позволите, навещу вместе с вашими малышами племянника и племянницу милорда. Это очень благовоспитанные дети, так что, готова поклясться, такое знакомство доставит вашим малышам большое удовольствие; ну а уж если самому милорду случится туда заглянуть, то я заранее знаю, чем это кончится, потому что на свете нет человека щедрее его.
Амелия с большой готовностью приняла любезное предложение миссис Эллисон, однако у Бута особой радости оно не вызвало:
– Честное слово, моя дорогая, – сказал он, улыбнувшись, – такое поведение напоминает мне обычную уловку нищих: если им удается разжиться какой-то милостью, они посылают к тому же источнику благодеяний и других попрошаек. Не расплачиваемся ли мы, моя дорогая, с милордом тем же самым способом, посылая теперь к нему за милостыней наших детей?
– Какая гадость! – вскричала миссис Эллисон. – И как только вам могла прийти в голову такая мысль? Воля ваша, сударыня, но мне стыдно за вашего мужа. Допустимо ли придерживаться столь недостойного образа мыслей? Вот уж поистине – посылать за милостыней! Винить несчастных невинных малышей в выпрашивании милостыни! Да если бы милорд мог такое подумать, то будь он не только моим кузеном, но даже родным братом, я искренне бы его презирала и ни разу не переступила бы его порог.
– Ах, дорогая сударыня, – ответила Амелия, – вы приняли слова мистера Бута слишком всерьез; ведь это была не более чем шутка; наши дети пойдут с вами, когда вам будет угодно их взять.
Хотя Бут говорил серьезнее, нежели показалось Амелии и, возможно, был не так уже неправ, как изобразила миссис Эллисон, но, видя, что остался в меньшинстве, счел за лучшее отступить и предпочел, следуя словам Амелии, обратить дело в шутку.
Миссис Эллисон, однако же, не могла упустить такую возможность воздать должное рассудительности Амелии; не обошлось тут и без нескольких весьма туманных суждений по адресу Бута, на которого она разобиделась куда больше, чем он заслуживал. Отличаясь поистине безграничным великодушием, эта особа, разумеется, никак не могла примириться с мыслью, показавшейся ей низкой и недостойной. Потому-то она и разразилась безудержными похвалами, превознося щедрость милорда, а напоследок привела множество примеров, доказывающих наличие у него этой добродетели, которую если и нельзя счесть самой благородной, то уж во всяком случае обществу от нее, заметила миссис Эллисон, возможно, куда больше пользы, нежели от всех прочих, коими бывают наделены люди знатные и богатые.
Ранним утром следующего дня сержант Аткинсон явился навестить лейтенанта Бута, с которым пожелал побеседовать наедине, и оба отправились погулять в Парк. Бут никак не мог дождаться минуты, когда же наконец сержант заговорит, и продолжал пребывать в сем ожидании, пока они не дошли до самого конца аллеи; там Бут понял, что с таким же успехом он мог бы пропутешествовать и на край света: хотя два-три слова и готовы были сорваться с губ сержанта, похоже было, что там они и останутся навеки. Аткинсон напоминал собой того скупца, который в порыве щедрости нащупал в кармане несколько пенсов и даже едва не вытащил их наружу, однако в руке владельца они пребывали в прежней сохранности, ибо точно так же как у того не хватало духа расстаться со своим фартингом, так и сержанту недоставало решимости вымолвить хоть слово.
Удивленный молчанием сержанта, Бут в конце концов сам спросил, в чем дело, но в ответ тот пустился в извинения, запинаясь чуть не на каждом слове:
– Надеюсь, сударь, вы не рассердитесь и не поймете меня превратно. Поверьте, я вовсе этого не добивался и даже, более того, и не осмелился бы на такой шаг, не спросив прежде вашего согласия. Да и вообще, если бы я позволил себе какую-нибудь вольность, злоупотребив вашей ко мне добротой, мне следовало бы считать себя самым гнусным и презренным негодяем, но мне такое и в голову не приходило. Я ведь прекрасно понимаю, кто вы и кто я, и поскольку вы, ваша милость, были всегда ко мне так снисходительны и добры и относились ко мне по-дружески, как никогда ни один из офицеров, то, если бы у меня хватило дерзости проявить бесцеремонность или воспользоваться вашей добротой, я бы заслуживал, чтобы меня провели сквозь строй всего полка. Надеюсь, сударь, вы не заподозрите меня в таких намерениях.
– Как прикажете все это понимать, Аткинсон? – воскликнул Бут. – Мне, как видно, предстоит услышать нечто из ряда вон выходящее, коль скоро этому предшествует столько оправданий.
– Мне боязно и неловко признаваться, – продолжал сержант, – но я все же не сомневаюсь в том, что ваша честь поверит тому, что я сейчас сказал, и не сочтет меня чересчур самонадеянным; у меня нет также причины думать, что вы постараетесь как-нибудь помешать моему счастью, коль скоро оно досталось мне честным путем и, можно сказать, само угодило мне в руки, хотя я вовсе этого не добивался. Помереть мне на этом самом месте, но только всему причиной ее собственная доброта, и я, с позволения вашей милости, уповаю на то, что с Божьей помощью смогу вознаградить ее за это.
Одним словом, дабы не испытывать далее терпение читателя, как испытывал Аткинсон терпение Бута, сообщим, что сержант уведомил его о следующем: некая известная Буту дама предложила ему руку и сердце, а ведь Бут сам его с ней познакомил, и он просит теперь Бута позволить ему принять такое предложение.
Бут, разумеется, был бы слишком недогадлив, если бы после всего сказанного сержантом и всего услышанного им прежде от миссис Эллисон, нуждался бы в дополнительных разъяснениях относительно того, кто же эта самая дама. Он весело ободрил Аткинсона, что тот волен жениться на ком ему угодно, «и чем твоя избранница знатнее и богаче, – прибавил он, – тем больше этот брак будет мне по душе. Не стану допытываться, кто эта особа, – сказал он, усмехнувшись, – но все же надеюсь, что она будет такой хорошей женой, какой, я убежден, заслуживает ее супруг».
– Вы, ваша милость, всегда были чересчур ко мне добры, – воскликнул Аткинсон, – но даю вам слово сделать все от меня зависящее, чтобы заслужить ее расположение. Осмелюсь при этом заметить, что хотя ее будущий муж и бедняк, но уж во всяком случае человек честный и пока меня зовут Джо Аткинсоном, она никогда не будет нуждаться в том, что в моих силах достать или сделать для нее.
– Значит, ее имя должно пока остаться в тайне, так что ли, Джо?
– Надеюсь, сударь, – ответил сержант, – вы не будете настаивать на том, чтобы я открыл вам его, – это было бы с моей стороны бесчестно.
– Помилуй Бог, – воскликнул Бут, – у меня и в мыслях ничего такого не было. Я слишком хорошего о тебе мнения, чтобы вообразить, будто ты способен открыть имя своей дамы сердца.
Сопроводив эти слова крепким рукопожатием, Бут заверил Аткинсона, что он от души рад его удаче, в ответ добряк-сержант вновь и вновь изъявлял ему свою признательность, а затем они расстались, и Бут возвратился домой.
Поскольку дверь ему открыла миссис Эллисон, то он без задержки проскочил мимо нее, ибо ему стоило немалых усилий, чтобы не прыснуть прямо ей в лицо. Одним махом взбежав по лестнице и бросившись в кресло, он разразился таким приступом хохота, что вверг супругу сначала в изумление, а потом и в неподдельный испуг.
Само собой разумеется, Амелия тотчас осведомилась, чем вызвано бурное веселье, и Бут, едва только обрел способность говорить (а это произошло лишь через несколько минут), подробно рассказал ей, в чем дело. Однако эта новость отнюдь не произвела на нее такого же впечатления, как на ее супруга. Напротив того, она воскликнула:
– Клянусь, я не в силах уразуметь, что вы находите в этом смешного. По-моему, миссис Эллисон сделала чрезвычайно удачный выбор. Лучшего мужа, чем Джо, ей, я уверена, никогда не сыскать, а замужество, я считаю, величайшее благо, какое только может выпасть на долю женщины.