де неправедные, то галерка тут же решала, что он клонит не к добру и соответственно осуждала его. В последнем акте благородный герой — бедняк из народа, собрат сидящих в зале — праздновал победу над богатым злодеем и тираном, который равнодушно взирал на страдания вокруг, туго набив мошну и наполнив сердце худыми помыслами.
После этих мелодрам Мэгги всегда уходила в приподнятом настроении. Она радовалась тому, как бедные и добродетельные в конечном итоге одерживали верх над богатыми и порочными. Спектакли заставляли ее задумываться. Героиня на сцене демонстрировала, пусть слишком наигранно, светскость и утонченность, и Мэгги все думала: может ли научиться таким же изысканным манерам девушка, которая живет в убогом доме в бедняцком квартале и работает на швейной фабрике.
IX
Стайка мальчишек внимательно следила за боковым входом в салун. Глазенки их сверкали ожиданием. Они возбужденно сжимали пальцы.
— Вот она идет! — крикнул вдруг один из них.
Мальчишки тут же бросились врассыпную и застыли широким полукругом на почтительном расстоянии, продолжая наблюдение. Дверь салуна с треском распахнулась, и на пороге возникла фигура женщины. Ее седые волосы спутанными прядями падали на плечи. Красное лицо блестело от пота, белки глаз сверкали.
— …Да ты от меня ни цента больше не получишь! Ни медного гроша! Я три года за все платила, а теперь, видите ли, мне здесь ничего не продадут! Да пропади ты пропадом! Слышь, Джонни Меркри? От меня ему, видите ли, «беспокойство»! Да черта ли мне в твоем беспокойстве! Пропади ты пропадом, Джонни!
Изнутри дверь раздраженно пнули, и женщина пулей вылетела на улицу. Мальчишки пришли в страшное возбуждение: они принялись плясать, улюлюкать, гикать и дразнить женщину. На лице у каждого появилась злорадная ухмылка.
Женщина яростно метнулась к бесновавшейся кучке мальчишек. Те радостно рассмеялись и стремглав отбежали в сторону, продолжая выкрикивать ругательства. Она, шатаясь, остановилась на мостовой и загремела им вслед:
— Ах вы, чертово отродье!
Она вопила и потрясала кулаками, а мальчишки отвечали ей взрывами смеха. Когда она пошла по улице, они пристроились сзади и маршировали следом, неистово кривляясь. Время от времени она оборачивалась и пыталась напасть на них, но они проворно отбегали на безопасное расстояние и издали дразнили ее.
У мрачного подъезда своего дома она остановилась, осыпая мальчишек бранью. Волосы ее были сильно растрепаны, отчего красное лицо казалось по-настоящему безумным. Она потрясала огромными, дрожащими от ярости кулаками. Мальчишки бесились и шумели до тех пор, пока она не скрылась в подъезде. Тогда они притихли и по одному отправились в обратный путь.
Пошатавшись по подъезду, женщина наконец начала карабкаться вверх по лестнице. На площадке повыше открылась дверь, и в проеме показался целый ряд голов — за женщиной с любопытством наблюдали. Злобно ворча, она кинулась к двери, но дверь поспешно захлопнули перед самым ее носом, и в замке щелкнул ключ.
Женщина немного постояла у закрытой двери, обращая к ней свои дикие вопли:
— Эй, Мэри Мерфи! Выйди сюда, за дверь, коли хочешь подраться! Ну, давай, выходи! Выходи, ты, разожравшаяся собака! — И она забарабанила по двери ногой. Она визжала и была готова сразиться хоть с целым светом. На ее пронзительные ругательства изо всех дверей, кроме нужной ей, появились головы. Женщина на всех сверкала глазами и беспрестанно молотила кулаками воздух перед собой.
— Ну, выходите сюда все! Ну, давайте! — рычала она на зрителей. В ответ раздались два-три ругательства, мяуканье, насмешливые возгласы и шутливые советы. Все выпущенные по женщине снаряды с грохотом падали к ее ногам.
— Ты чего это? — спросил из густого мрака чей-то голос, и появился Джимми. В руках он нес оловянные судки, а под мышкой — скатанный коричневый извозчичий фартук.
— Что случилось? — спросил он.
— Выходите! Все выходите! — вопила его мать. — Ну, давайте! Я вам всем морды к полу припечатаю!
— Заткнись, дура старая, и пошли домой! — рявкнул на нее Джимми. Она приблизилась к нему, размахивая руками у самого его лица. Глаза ее горели огнем безудержной ярости, и вся она тряслась — до того ей хотелось с кем-нибудь сцепиться.
— А ты еще кто такой?! С тобой, что ли, мне драться? Да я тебя одной левой… — прорычала она в ответ и, полная неизъяснимого презрения, повернулась к Джимми мощной спиной и полезла по лестнице на следующий этаж.
Джимми пошел следом и на площадке схватил мать за руку и потянул ее к двери их квартиры.
— Пошли домой! — процедил он сквозь зубы.
— Убери руки! Кому говорю — убери руки! — взвизгнула мать. Она размахнулась, целясь огромным кулаком сыну в лицо, но тот увернулся, и удар пришелся ему в затылок.
— Пошли домой! — снова проскрежетал он. Резким движением левой руки он ухватил мать за плечо, и они начали раскачиваться и бороться, подобно гладиаторам.
Дом на Питейной аллее загудел и заухал. Лестничные клетки заполнились любопытными зрителями:
— Молодец, тетка! Вот это удар!
— Ставлю три против одного на мамашу!
— Эй, кончайте там драться!
Открылась дверь квартиры Джонсонов, и выглянула Мэгги. Джимми, ругаясь что было сил, втолкнул мать в комнату, быстро проскочил следом и захлопнул дверь. Обитатели дома разочарованно поворчали и разошлись.
Мать медленно поднялась с пола. Она угрожающе взглянула на своих детей, сверкая глазами.
— Пошумела — и хватит! — сказал Джимми. — Сядь по-хорошему, и сиди спокойно.
Он цепко схватил ее за руку и силой усадил в скрипучее кресло.
— Убери руки! — снова зарычала на него мать.
— Сказано тебе, дубина старая, — успокойся! — крикнул взбешенный Джимми. Мэгги с визгом кинулась в другую комнату. До нее донесся грохот и громкая брань. Наконец послышался глухой удар, и голос Джимми крикнул:
— Вот так! И лежи теперь спокойно!
Мэгги открыла дверь и нехотя вышла.
— Ой, Джимми!
Тот стоял, опершись на стену, и ругался. Его узловатые руки, там, где он во время драки поцарапался и ударился об пол или стены, были покрыты кровоподтеками. Мать лежала на полу и хрипло выла, а по ее морщинистому лицу текли слезы.
Мэгги стояла посреди комнаты и озиралась. Столы и стулья оказались, как обычно, сдвинуты и перевернуты. Всюду валялись осколки посуды. Потревоженная печка на ножках покачнулась и теперь дурацки заваливалась на один бок. Из опрокинутого ведра во все стороны расплескалась вода.
Дверь распахнулась, и на пороге возник Пит. Он пожал плечами и присвистнул:
— Вот это да!
Затем подошел к Мэгги и зашептал ей на ухо:
— Да наплюй ты, Мэг! Пойдем лучше со мной, знаешь, как повеселимся…
Мать в углу подняла голову и затрясла слипшимися кудрями.
— А, пропащие вы оба, что один, что другой, — сказала она, сверкая на дочь глазами из полумрака. Она бросала на нее горящие злобные взгляды. — По кривой дорожке ты пошла, Мэг Джонсон, и ты это хорошо знаешь! Ты всю семью позоришь! А теперь — иди отсюда, куда хочешь, со своим смазливым хлыщом. Иди с ним с глаз моих долой, куда хочешь, черт бы тебя побрал. Иди-иди, посмотрим, как тебе такая жизнь понравится.
Мэгги устремила на мать долгий взгляд.
— Иди, посмотрим, как тебе понравится. Уходи! Мне таких, как ты, здесь не надо! Уходи отсюда! Уходи, черт бы тебя побрал!
Девушка задрожала.
Тут вмешался Пит и тихо зашептал ей на ухо:
— Да наплюй ты, Мэг! Поняла? Все обойдется. Поняла? К утру старуха образумится. Пойдем со мной! Пойдем — повеселимся…
Женщина на полу продолжала ругаться. Джимми сосредоточенно рассматривал кровоподтеки. Девушка окинула взглядом развороченную, разгромленную комнату и корчащееся тело матери.
— Пошла отсюда к черту.
И Мэгги ушла.
X
Джимми считал, что не пристало человеку, вхожему в их дом, сбивать с пути сестру своего друга. Но он сомневался, насколько велики познания Пита о правилах приличий.
На следующий вечер Джимми возвращался с работы довольно поздно. Когда он поднимался к себе, натолкнулся на шишковатую высохшую старуху, владелицу музыкальной шкатулки. Старуха ухмылялась в тусклом свете, который пробивался сквозь запыленные дверные стекла. Она поманила Джимми грязным пальцем.
— Джимми! Ты только послушай, что я вчера видела-то! В жизни такой комедии не встречала, — заверещала старуха, приближаясь к Джимми и бросая на него злобные, хитрые взгляды. Она дрожала от нетерпения рассказать свою историю. — Стою я вчера вечером у себя за дверью и слышу: идет домой сестрица твоя и с ней этот ее хлыщ. А поздно уже было, ой как поздно! Она, лапочка, так плачет, будто сердце у ней вот-вот разорвется. В жизни такой комедии не встречала. И вот тут, прямехонько у моей двери, она его и спрашивает, любит ли он ее, любит ли? А сама, бедняжка, плачет, будто сердце у ней разрывается. Он ей отвечает: «Ну, конечно! Чего ты?» Так вот и отвечает: «Ну, конечно! Чего ты?» И так отвечает, что, видать, не в первый раз…
Словно грозовая туча нашла на лицо Джимми, но он отвернулся от высохшей старухи и побрел вверх по ступеням.
— Ну, конечно! Чего ты? — крикнула она ему вслед и засмеялась так, как будто пророчила беду.
Дома никого не было. В квартире, похоже, кто-то пытался навести порядок. Кое-что из сломанного накануне было починено неумелой рукой. Два-три стула и стол стояли на кое-как приткнутых ножках. Пол был подметен. На оконных занавесках вновь появилась голубая тесьма, а на прежнем месте над печкой вновь висела, в потрепанном и плачевном виде, занавеска с огромными снопами желтой пшеницы и одинаковыми розами. Гвоздь за дверью, на котором обычно висели жакет и шляпка Мэгги, был пуст.
Джимми подошел к окну и стал смотреть через мутное стекло. Ему вдруг подумалось, нет ли у какой-нибудь из его приятельниц брата.
Внезапно он разразился бранью:
— Он же был мне другом! И я сам его сюда привел! Черт бы все побрал! — Кипя от злости, он закружил по комнате и мало-помалу разъярился не на шутку. — Я этого дружка убью! Точно! Сказал — убью, и убью!