jeune fille de la famille[216]. Остальная часть письма была написана на французском языке, на котором они обычно говорили друг с другом, да и думали тоже. Он напомнил ей, что завещание неспешно продвигается по судебным инстанциям, но ничего не решится до первого января будущего года. Он надеется, что тем временем она получает удовольствие от своего нового статуса парижской сироты, и рекомендует взять одну из бесчисленных агрижентских старых дев или вдов себе в дуэньи. «Видимость, — писал он, переходя на поучающий английский, — имеет в этом мире решающее значение». Уж Блэзу это, конечно, должно быть известно. Будучи журналистом, он теперь не только выдумывает разные вещи, но и создает их видимость.
— Каролина! — голос Дела звал ее домой. Он стоял на нижней террасе, размахивая листком бумаги. — Телеграмма! — Внезапно он исчез с террасы и заскользил задом по лестнице. — О, черт! — выругался он, поднимаясь и разглядывая темные травяные пятна на элегантном твиде. — Извини. — Дел улыбнулся. Он очень мил, подумала Каролина. Если бы только лоб был пошире за счет внушительного подбородка, а глаза — чуточку крупнее.
Каролина распечатала телеграмму. Она была от ее кузена и адвоката Джона Эпгара Сэнфорда. Незадолго до смерти полковника Джон приезжал в Сен-Клу и как бы невзначай сказал Каролине: «Если что-нибудь случится с вашим отцом, вам потребуется адвокат. Американский адвокат». «Вы имеете в виду себя?» «Если вам будет угодно». В тот момент перспектива смерти отца казалась весьма отдаленной: Сэнфорды жили вечно, наслаждаясь своим нездоровьем. Но когда «Голубой экспресс» столь внезапно и преждевременно доставил полковника Сэнфорда в иные сферы, Каролина написала Джону Эпгару Сэнфорду, чем вызвала недовольство Блэза. Когда Блэз сообщил ей, что завещание не будет утверждено раньше первого января, она почувствовала себя виноватой. Видимо, она и в самом деле осложнила дело. А теперь Джон Эпгар Сэнфорд торопит: «Приезжайте в Нью-Йорк как можно скорее завещание рассматривается 15 сентября не волнуйтесь».
— Что случилось?
— Мне советуют не волноваться. Это наверняка означает обратное.
— И ты волнуешься?
Каролина спрятала телеграмму в сумочку.
— Бедняжка эта телеграфистка в Плакли. Ну и задали мы ей работы!
— Она обратилась за помощью к правительству ее величества. Угрожает закрыть свою контору, — улыбнулся Дел. — Пошли, только что приехал брат дядюшки Дорди, Брукс. Его стоит увидеть и послушать.
Каролина взяла Дела за руку.
— Не поможет ли посольство отправить меня пароходом в Нью-Йорк?
— Конечно. Я скажу Эдди. Когда?
— Если возможно, завтра вечером. В крайнем случае, послезавтра.
— Что-нибудь случилось?
— Да нет, ничего. То есть пока ничего. Просто… дела, — добавила она весело, секунду помедлив, чтобы не споткнуться на букве «д»: когда нервничала, она иногда начинала заикаться.
Брукс Адамс[217] собрал вокруг себя двор — нет, подумала она, скорее папский конклав — на верхней террасе. Его брат Генри свернулся калачиком в кресле, точно затравленный беспозвоночный дикобраз. Генри Джеймс облокотился о балюстраду и, прищурившись, разглядывал новоявленного папу римского. Жена Брукса, маленькая невзрачная женщина, сидела рядом с миссис Камерон, вне эксцентричной орбиты своего мужа; тот возбужденно кружил в лихорадочном вальсе вокруг старшего брата — ну, точно папа в пляске св. Витта… Из них двоих старшим казался седовласый и седобородый Брукс.
— И вот на наших глазах, — непререкаемо вещал он тонким, хорошо поставленным голосом, — цвет Франции, ее военная элита оказалась под судом, униженная, затравленная, загнанная в угол бандой грязных евреев.
— Ради бога, не надо. — Каролина не могла вынести еще одного обсуждения дела капитана Дрейфуса, которое на столь долгое время раскололо Францию и успело ей уже смертельно наскучить. Даже мадемуазель Сувестр, забыв свою знаменитую невозмутимость, вступилась за несчастного Дрейфуса перед ученицами.
— Мистер Адамс слегка помешался на этой теме, — прошептал Дел. — Дядюшка Дорди тоже, хотя он не столь монотонен.
Брукс равнодушно посмотрел на вошедших. Но тут же включил их в свою орбиту. Он возобновил причудливое кружение вокруг кресла, в котором сидел его брат.
— Предположим, ты скажешь, что капитан Дрейфус невиновен в передаче секретов врагу.
— Я вовсе не собирался говорить ничего подобного, — пробормотал Генри Адамс.
Но Брукс оставил его ответ без внимания.
— На это я отвечу: если он невиновен, то тем хуже для Франции, для Запада. Позволить евреям — то есть коммерческим интересам — просто так парализовать великую державу! Англия и Америка, первая — идущая к упадку, и другая — невежественная, но могучая… Я вижу нашу задачу… в том, чтобы объединить усилия с еврейскими финансовыми кругами, что одновременно может нас спасти в грядущей схватке между Америкой и Европой, которая, по моим расчетам, начнется не позднее тысяча девятьсот четырнадцатого года. Из этой схватки могут выйти лишь два победителя — Соединенные Штаты, ныне величайшая мировая держава, и Россия, величайшая континентальная держава. Германия слишком мала, чтобы претендовать на роль мировой державы, и будет разгромлена, а Франция и Англия вообще потеряют всякое значение, выходит… выходит, остаемся мы — лицом к лицу с невежественной Россией, управляемой горсткой немцев и евреев. Но может ли Россия удержаться на своей нынешней ступени развития, а точнее — недоразвитости? Уверен, что нет.
Кривые эллипсы траекторий Брукса привели его к креслу брата.
— Россия либо должна распространиться вширь, на Азию, либо пережить внутреннюю революцию. В любом случае это дает нам преимущество. Вот почему мы должны молиться, чтобы война разразилась теперь. Я не имею в виду грядущую великую войну между полушариями. — Та же странная кривая остановила Брукса перед Генри Джеймсом, который посматривал на этого возбужденного коротышку, как добренький бородатый Будда. — Войну, в результате которой мы получим всю Азию. Маккинли начал превосходно. Это наш Александр. Наш Цезарь. Наш возрожденный Линкольн. Но он должен понять, почему он делает то, что делает, и ты, Генри, и я с адмиралом Мэханом должны объяснить ему, растолковать смысл истории, как мы ее понимаем…
— Я абсолютно ничего не понимаю, — сказал Генри Адамс, резко поднимаясь с кресла. — Кроме того, что мне надо ехать.
— В Ржаное поле. Со мною вместе, — сказал Генри Джеймс и отошел от балюстрады. — Я уезжаю, — сказал он миссис Камерон. — Я пригласил вашего и моего Генри к чаю. Мы поедем в наемном электромоторном экипаже местного производства.
— Хитти! Хитти! Где ты? — закричал Адамс.
Однако Хитти, его племянницы Абигейл, и след простыл. В затянувшейся суматохе отъезда Генри Адамс коснулся руки Каролины.
— Со мной обязательно должна быть племянница. Это закон истории. Выбор пал на вас.
— Я польщена. Но…
Но когда Генри Адамс спасался бегством от своего брата Брукса, никакие «но» были не в счет; если Брукс настигнет их у нанятой Джеймсом тройки или, если быть точным, у электромобиля, то Адамс и следовавшая за ним Каролина попадут в лапы хищника. В последний момент прихватили еще и Дела. Но даже на подъездной аллее, к удивлению дворецкого Бича, Брукс продолжал держать речь, пока шофер в униформе усаживал обоих Генри, Каролину и Дела в свой высокий экипаж.
— Война — это естественное состояние человека. Ради чего, спросите вы? Ради энергии…
— О, конечно, ради энергии! — одновременно с ним выкрикнул Генри Адамс, когда управляемый шофером непритязательный электромобиль к вящему изумлению камердинера и не меньшему — оленя покатился по парку. Каролина и Адамс расположились на заднем сиденье, Дел и Джеймс сели лицом к ним напротив.
— Мне никогда еще не доводилось слышать столь мощные и громогласные речи Брукса. — Генри Джеймс улыбнулся едва заметной озорной улыбкой, которая так нравилась Каролине; он ничего не упускал из виду, но, похоже, никого не осуждал.
— Он меня утомляет, — тяжко вздохнул Адамс. — Вас, конечно, не нужно убеждать в том, что он гений. Увы, мне выпала участь трудолюбивого старшего брата гения. Он разрабатывает меня… как золотую жилу или, скорее, свинцовую породу. Я создал ряд туманных теорий, которые он преображает в незыблемые законы.
— А существуют ли вообще законы истории? — спросил Дел, обнаруживая внезапный интерес к разговору.
— Я не отдал бы свою жизнь изучению истории, если бы их не было, — ядовито заметил Адамс и снова вздохнул. — Вся беда в том, что я не могу их как следует сформулировать. А вот Бруксу это до известной степени удается.
— И каковы же они, эти законы? — спросил Дел, и Каролина, уловив в его словах неподдельный интерес, искренне порадовалась, поскольку, как настоящая француженка, получала удовольствие, пусть даже поверхностное, от элегантных обобщений, исполненных конкретного смысла.
— Законы Брукса таковы. — Адамс смотрел вдаль, туда, где, пока невидимый, находился Хивер-касл, который он уже показывал Каролине и выводку племянниц. Каролина подумала об Анне Болейн, которая жила в этом замке; интересно было узнать: когда Генрих VIII отрубал ей голову, повиновался ли он закону истории, гласившему: «Энергия требует, чтобы король Генрих начал Реформацию», или же просто ему была нужна новая жена и сын?
— Сущность любой цивилизации сводится к централизации. Таков первый неоспоримый закон. Всякая централизация — это экономика. Второй закон таков: ресурсы должны быть достаточны для поддержания цивилизации и снабжения ее энергией. Вот почему всякая цивилизация — это выживание наиболее экономичной системы…
— Что значит «наиболее экономичная»? — спросил Дел.
— Самая дешевая, — быстро ответил Адамс. — Брукс полагает, что сейчас начинается схватка между Америкой и Европой за обладание обширными залежами угля в Китае, потому что доминировать в мире будет та держава, которая завладеет наиболее дешевым источником энергии.