- Приведите нашего Бруттино, мистер Дэйрман! Пусть наши гости полюбуются на него.
- Это ни к чему, - заметил Ганзель раздраженно, - Мы с сестрой и так имели возможность оценить его сценический потенциал.
- Демонстрировать свое богатство гостям – услада всякого скупца, - засмеялся Варрава, - Особенно это касается тех, кто способен разглядеть его истинную цену. Уверяю тебе, подобных найдется немного.
Дэйрман вернулся удивительно быстро. И в этот раз он был не один. Сразу полдюжины слуг в ливреях тащили за собой что-то, что поначалу показалось Ганзелю вытащенной со дна реки корягой, чьи изломанные ветви густо переплетены толстейшей цепью. Это был опутанный с ног до головы Бруттино.
Он не пытался сопротивляться. Впрочем, едва ли в этом был смысл – цепей на него не пожалели. Ссутулившись, со скованными за спиной руками, он выглядел еще ниже, чем на сцене. И не таким грозным. Уж точно, не кровожадным чудовищем, которое освежевало гигантского крокодила с такой легкостью, будто это был кусок хлеба. Скорее, едва шевелящимся человекоподобным корневищем.
Вблизи было видно, что его кожа состоит из мельчайших древесных волокон и все эти волокна плотно переплетены между собой. Когда Бруттино шевелился, его древовидная плоть издавала негромкий треск – как дерево в лесу, ощущающее слабый порыв ветра. Пасть его выглядела жутковато, как древесный разлом, полный тупых и кривых обломков. Ганзель мысленно поежился, представив себе, как легко эта пасть сомнет оказавшуюся в ней чужую руку. Не хуже, чем его собственная, пожалуй. Только эта еще и раздробит все кости в теле жертвы подобно паровому молоту.
Но неприятнее всего были глаза. Вблизи сходство с не до конца застывшими каплями янтаря оказалось еще больше. Казалось, можно прилипнуть к этим глазам подобно крошечной мошке. И никогда больше не освободиться. Глаза эти глядели на все окружающее с полнейшим безразличием, сложно было даже сказать, на что направлен их взгляд – зрачок был совсем маленький, напоминавший застрявший в смоле камешек.
- Я же приказал вымыть его после представления! – воскликнул Карраб Варрас, щурясь, - Почему подбородок заляпан кровью? Плети захотели, негодяи?
Мистер Дэйрман хихикнул. Старший из слуг, хмурый тип с хлюпающей кожей, поросшей каким-то пористым грибком, поспешил оправдаться:
- Пытались отмыть, господин директор! И отмыли бы, кабы он одному из наших полголовы не откусил! Раз – и готово! Проворный, как змея…
Присмотревшись, Ганзель и верно заметил, что тупые расщепленные зубы Бруттино перепачканы красным и кажется даже, будто к ним прилипли клочки мелкого ворса…
Удивительно, но господин Варрава не рассердился. Напротив, благодушно рассмеялся.
- Истинное сокровище! И благодарить за него я должен тебя, милый мой Ганзель. Если бы не ты, я бы даже не подозревал, что подобное дарование ходит по моему городу. Можно сказать, у меня под носом! Ах ты мой деревянный красавец!..
Ганзелю показалось, что Варрава хочет погладить Бруттино по голове, но директор театра оказался на редкость благоразумен, ограничившись лишь отеческой улыбкой.
- Конечно, он еще диковат, но мы его объездим, не сомневайся. У меня есть полный штат специалистов для укрощения любых тварей, будь они из плоти или из дерева. И вам спасибо, госпожа Греттель! Если бы не ваш ведьминский дар, едва ли подобное существо смогло бы увидеть свет. Благодарю вас обоих за столь ценный дар!
Кажется, Варрава говорил всерьез, почти не фиглярствуя. Ганзель украдкой взглянул на Бруттино, и ощутил в желудке колючую и ледяную раковую опухоль – деревянное существо неотрывно смотрело на них с Греттель. Очень внимательно и, как ему показалось, очень недобро. На миг он ощутил себя крохотной мошкой, угодившей в озеро раскаленного тягучего янтаря, медленно обволакивающего и тянущего на дно.
Ганзель мысленно поежился. Ему приходилось видеть ненависть во многих взглядах, устремленных на него, он знал ненависть сотен различных оттенков. Знал ненависть кипящую, как смола, едкую, как раствор соляной кислоты или едва чадящую, как забытый костер. Старую, беспомощную или безумную. Живые существа, населявшие Гунналанд, умели ненавидеть множеством разных способов, так или иначе ему известных. Но Бруттино… Нет, понял он, в этих янтарных глазах не было ненависти, по крайней мере, в чистом ее виде. Взгляд деревянного человека казался задумчивым, вялым. Но Ганзель вдруг ощутил, что с тревогой изучает звенья сковавшей Бруттино цепи, проверяя их на надежность. Потому что какое-то чувство вдруг шепнуло ему сырым малярийным шепотом в шею – если бы не эта цепь, если бы не охрана, Бруттино сейчас протянул бы свои уродливые сучковатые лапы и смял бы Ганзеля на месте.
«Теперь он знает нас в лицо, знает и имена, - подумал он, надеясь, что никто не заметит выступивший на лбу мелкий пот, - Замечательно. Остается только надеяться, что его карьера в «Театре плачущих кукол» будет очень долгой. Или, напротив, короткой…»
- Лучше вам избавиться от него, господин директор.
Варрава впервые услышал голос Греттель, и это больше удивило его, чем обрадовало.
Он даже приложил ладонь к уху.
- Простите, госпожа геноведьма, я не ослышался? Избавиться? От моего лучшего приобретения за последние десять лет? Не проще ли сжечь сразу театр?
- Возможно, и проще, - легко согласилась Греттель, - Если есть гарантия, что дерево, из которого он состоит, горит. Но я бы все-таки предложила хорошую циркулярную пилу.
- Простите, но мне претит столь варварское обращение с собственным имуществом!
- Жадность – мать жестокости.
- …а глупость – мать всех бед, - отозвался с неприятной усмешкой Варрава, - Я тоже знаю древние поговорки, госпожа геноведьма. Но вы же не всерьез предлагаете пустить под нож гору золотых монет?
- И тем спасти себе жизнь. Даже я не знаю, чего ждать от этого существа, хотя именно я подарила ему жизнь. Я уже вижу, что процесс зашел гораздо дальше, чем мне виделось изначально. И процесс этот шел неконтролируемо. Перед вами не деревянный мальчик, как может показаться, а плотоядное растение, для которого мы все здесь – не более, чем упитанные мухи. Вы, господин директор, судя по всему, опытный человек.
Господин Варрава вскинул голову:
- Я содержу этот театр уже тридцать лет!
- Наверно, отлично разбираетесь в актерах, - ничуть не смутившись, заметила Греттель, - В кровожадных садистах, безумных рубаках и опьяненных гормонами мулах. Так вот, Бруттино – это нечто совершенно иное. Вам может показаться, что вы понимаете его и сможете выдрессировать. Что предстоит всего лишь сломать его, и рано или поздно он сделается послушен. Вы рассматриваете его всего лишь как очередную куклу, из крови и плоти. Кровь всегда понятна, а плоть - послушна. Но он не такой.
Господин Варрава басовито расхохотался. Так, что зазвенел чан с дергающимися в нем пиявками. Мистер Дэйрман угодливо вторил ему тонким голосом.
- Ох, госпожа геноведьма, чертовски благодарен вам за совет, уверен, вы дали его от чистого сердца, только давайте оставим кости псам, а кукол – кукловодам. Может, в геномагии вы понимаете побольше многих в этом гнилом городишке, да только в театре командую я. Кроме того, если не ошибаюсь, нас связывает уговор. С вас – мальчишка, с меня – то, что при нем было, так? Что ж, контракт выполнен, а дальнейшее уже не ваша забота. Коль угодно, купите у лесника телегу дров и наклепайте дубоголовых ублюдков на свой вкус. Но этот – мой.
Греттель смерила его ледяным взглядом. Едва ли она вообще представляла себе образ мыслей господина Варравы. Впрочем, Ганзель не был уверен в том, что сам имеет о нем достоверное впечатление. Старик часто выглядел простодушным хитрецом и напыщенным болтуном, но почти всякий раз это оказывалось ловкой имитацией, очередной ширмой, за которой пряталась его паучья сущность. Убедиться в этом могли десятки много о себе воображающих хищников Вальтербурга, которым старик перекусил хребет. В переносном, разумеется, смысле.
- Дерево не умеет ненавидеть, - сказала Греттель, глядя прямо в лицо Варраве, - Это человеческая черта, не имеющая под собой разумного, как для флоры, обоснования. Но оно умеет устранять препятствия и бороться за свое существование. Часть вшитого в наш генокод инстинкта самосохранения, извлечь который не под силу и геномагу. Вам кажется, что Бруттино в вашей власти. Наверно, так оно и есть. Но вы недооцениваете упрямство и целеустремленность растений.
- Сейчас вы наверняка скажете что-то на счет того, как быстро и неумолимо растет молодой бамбук, - ядовитая усмешка Варравы, пусть и задрапированная густой бородой, неприятно царапнула. Но Греттель ее не заметила.
- Просто подумайте о том моменте, когда ваше дерево решит, что препятствие к его росту и существованию – вы сам.
Варрава рассмеялся. Немного сухо и неестественно, как показалось Ганзелю. Показалось и больше. Показалось, что за личиной Варравы, болтливого старика, как за приподнятой крышкой норы, мелькнула морда земляного паука – три пары матовых немигающих глаз, внимательно изучающих собеседника. Однако иллюзия эта быстро рассеялась. Варрава быстро вернул себе обычное благодушие и щелкнул пальцами.
- Довольно об этом. Я способен сам распорядиться своей собственностью. Вас же я пригласил по другому поводу, разве не так? Мистер Дэйрман, подайте-ка нам вина! Лучшего вина, которое сыщется в моем погребе! И вытащите этот чурбан обратно в чулан, его мерзкий взгляд действует мне на нервы…
Ганзель заметил, что Бруттино более не сопротивлялся. Пока слуги тащили его к выходу, деревянный мальчишка не отрываясь смотрел на них с Греттель. Столь сосредоточенным, что Ганзелю захотелось чиркнуть огнивом и самому поднести трепещущий язычок пламени к гобелену. Быть может, если проклятый, исполненный боли, театр господина Варравы превратится в горсть зловонной золы, ощущение от этого нечеловеческого взгляда забудется. Ганзель заставил себя выкинуть эту неуютную мысль из головы. Наверно, иногда выгоднее быть безэмоциональным чурбаном, чем обладать живым человеческим воображением.