Мачеха ее тоже не очень любила. За неделю до покушения она уехала на родину – к своей матери, которая тяжело заболела, и, даже узнав о том, что случилось, не примчалась обратно, а пробыла у матери еще десять дней.
«За Мариной стоял Миша и все его деньги, – объясняла она потом. – У моей матери же никого не было рядом. Я была нужнее там».
Конечно, нормальный человек спросил бы: при чем здесь деньги? Дело ведь не в Марине – разве Михаилу Королеву не нужна была поддержка в эти страшные дни? Но это спросил бы нормальный человек у нормального человека. Богачи – они ненормальные. У следователей не было сомнений в том, что в мире таких, как Королев, все женятся и влюбляются по каким-то кривым и нечеловеческим причинам: из-за денег, из-за красоты и никогда по любви. «Если в чем-то можно быть уверенным, так это в том, что Лола не будет носить мне передачи в тюрьму», – говорил Королев всем и каждому. Грустно говорил, надо думать…
Поскольку отец всегда был сильно занят, а мачеха в середине сентября уехала из Москвы, больше всего по поводу Марининого похода на дискотеку расспрашивали именно охранника. Он не мог сказать ничего вразумительного.
«Она была в последние дни очень взвинченной и в то же время замкнутой. Словно что-то планировала или на что-то решилась. Я думал, она хочет уйти из института, но не знает, как сказать об этом отцу. Михаил Александрович всегда презирал тех, кто сдается. А она страшно хотела, чтобы он ее уважал. Он с ней долго обсуждал выбор профессии, и она говорила, что все обдумала. А он был такой: если кто-то говорит, что все обдумал, а сам потом идет на попятную, Королев его сразу считает безответственным и отворачивается от него.
– Это в бизнесе, наверное, а не в отношениях с дочерью, – заметил следователь.
– Он был хорошим воспитателем и к Марине предъявлял строгие требования, – не согласился охранник. – Почему я еще думаю, что она собиралась уходить из института: она мне как-то сказала, числа где-то двадцать третьего: "И зачем я только сюда поступила! Как все раньше было просто. Никогда не надо знать правду ни о чем!"»
Марина отодвинула от себя листок. Рука ее слегка дрожала. Это были первые слова, посланные нынешней Марине ею самой.
Весточка от Марины прежней.
Какие странные слова, учитывая ее сегодняшние обстоятельства! Она уже думала об этом: нужна ли ей правда? Марина прежняя считала, что нет.
И если она продолжит искать, то будет ли она прежней Мариной?
«Правда! – прошептала она. – Что это такое? Зачем она нужна? Не благодаря ей ли отец выбросился из окна? – и тут же сжала кулаки так, что косточки побелели. – Да кто тебе сказал, что ты когда-нибудь станешь прежней? Даже не мечтай об этом! Какое ты имеешь отношение к той девочке, которая всю жизнь прожила в оранжерее, сурово охраняемая любящим, но непреклонным отцом. Та девочка больше всего мечтала ему понравиться, а он платил за это любовью и заботой. Его уже больше нет! И нет его любви, нет придуманного им будущего. Весь мир другой, а ты мечтаешь найти себя прежнюю?! Удар по голове не лишил тебя наивности… Впрочем, была ли та девочка наивной?»
«Она была скрытной, – продолжал свои показания охранник. – Например, несколько дней подряд я не заставал ее дома. Она куда-то ездила без меня! Вначале я думал, что ее стесняет ее положение, что ей неудобно перед однокурсниками. Ну, вроде как она считает себя там изгоем. Думал, может, ей кто-то что-то высказал насчет отца…»
– Никто ей ничего не высказывал, – перебил следователь. – Мы всех опросили.
– Да, я знаю. Я сам у нее спросил, мол, если тебе неудобно, посоветуйся, может, я что-то подскажу. Она только засмеялась. Я понял, что дело не в этом.
– А куда она ездила без вас?
– Понятия не имею!
(Следователи, кстати, этого так и не выяснили.)
– Сколько раз это было? И когда?
– Да раза два, не меньше. Тоже в конце сентября.
– Но на дискотеку она все-таки поехала с вами.
– Да. Она мне об этом сказала в пятницу вечером. На следующий день мы поехали.
– Как она была одета?
– Скромно. Джинсы, кофточка, темные очки – она в них любила ходить, думаю, подражала звездам. Мне показалось, она сильно нервничает. Я несколько раз заговаривал с ней, но она отмалчивалась. У нее в руках был какой-то пакет.
– Что за пакет?
– Да пластиковый, обычный. В нем что-то лежало. Что-то небольшое. Она этот пакет держала не за ручки, а так – скомкала как бы. И еще за низ этого предмета придерживала.
– Не говорила, что должна с кем-то встретиться, что-то передать?
– Нет. Я спросил про пакет, она сказала: здесь косметичка.
Марина зашла в клуб, а охранник остался у парадного входа. Она сама его об этом попросила. Он снова решил, что ей неудобно перед однокурсниками, и спорить не стал.
Примерно через час он почувствовал странное волнение, которое сам не смог объяснить, но которое связывал с улицей. В девять часов десять минут он пошел на поиски.
Марина думала, что описание найденного тела, все эти чудовищные подробности покушения подействуют на нее сильнее всего – но нет, как ни странно, именно эти страницы она читала почти спокойно.
Она лежала у крыльца черного хода (охранник немедленно включил там фонарь), вокруг нее валялся разный мусор – даже старые шприцы и презервативы; лежали там и осколки емкости, в которой находилась кислота.
Следствие обратило внимание, что у ее туфли отломан каблук. Его сразу нашли – он торчал между плитами крыльца. Нога Марины была сильно подвернута и поранена. Если бы это было худшее, что с ней произошло, она бы хромала не меньше двух месяцев…
Дальше шли медицинские описания, и она все-таки пропустила пару абзацев – мало ли, обморок может настичь внезапно.
Долго выясняли, что чему предшествовало: кислота удару, удар кислоте, подвернутая нога удару или как-то иначе. В любом случае, все это произошло очень быстро. Следователи вначале были уверены, что кислотой могли плеснуть только тогда, когда она потеряла сознание (иначе был бы слышен ужасный крик), но врачи развеяли их уверенность. От болевого шока она могла мгновенно отключиться.
Более того: проведя десятки экспертиз, решили, что вначале Марину облили кислотой, а потом, когда она упала лицом вниз, сильно стукнувшись при этом, ударили по затылку.
Чем?
Орудия убийства не нашли. Склонились к тому, что это был твердый металлический или каменный предмет и он был унесен злоумышленниками с места преступления.
Удар был очень профессиональный. Скорее всего, наносил его настоящий киллер. Почему же он не выстрелил? Боялся, что это будет слишком громко? Но он мог использовать глушитель. Разыгрывал какую-то сцену? Но он это сделал плохо – его замысла не поняли.
То, что никто на дискотеке ничего не слышал, было неудивительно. Там грохотала музыка. Несколько Марининых однокурсников видели ее на втором этаже, они утверждали даже, что она танцевала, не сняв свои темные очки. Половина танцующих была в очках – так было модно.
Возможно, кто-то что-то слышал на наркоманском пятачке. Но никто ни в чем не признался. Правда, музыка грохотала на весь парк – на втором этаже танцпола были открыты окна.
«Мало же вы накопали, – насмешливо и почти равнодушно произнесла она. – Где и кем куплена кислота – неизвестно, куда делся пакет – неясно, почему пошла на дискотеку – непонятно».
Искали в основном по связям отца. Большую часть бумаг занимали эти стандартные вопросы: может, отняли у кого-то акции? Может, кто-то угрожал за то, что перешли дорогу? Бандиты ничего не вымогали?.. Бесконечные вопросы, которые, видимо, рвали и рвали отцу душу.
Как же он себя чувствовал в те дни? Больница, милиция, работа, больница, милиция… Как не покончил с собой еще тогда? Но тогда еще не было честного Иртеньева, по-западному говорящего правду, не было этих ужасных однотонных лет, отмечаемых бесконечными дорожками кардиограмм и мелодичным пиканьем дорогих аппаратов. Это для нее время остановилось, для него оно шло.
Бедный отец…
Марина отложила бумаги, положила голову на сцепленные руки, задумалась, глядя в окно. «Теперь меня мало что может удивить», – безучастно подумала она.
Она ошибалась.
В соседнем кабинете в это время происходил разговор, последствия которого сильно удивили ее уже через два часа.
– Иван, – сказал по телефону хозяин этого кабинета, – у меня для тебя неприятные новости. Полиция Марбеллы прислала запрос на главврача клиники фонда. Они что-то на него нашли, он теперь подозреваемый. Поскольку главврач – ты, я решил тебя по старой дружбе предупредить.
– Пожалуй, я подъеду, – после паузы сказал Турчанинов. – Надо кое-что выяснить.
Когда через два часа Марина выходила из здания управления, она увидела через дорогу Турчанинова, закрывавшего дверцу своих «Жигулей». Кажется, он ее не заметил – она быстро встала за кустами. Вполне возможно, его вызвали, потому что… Но он не пошел к бюро пропусков, он протянул милиционеру какие-то корочки.
«Странно», – тихо сказала она вслух. Потом поразмышляла немного и набрала телефон фондовского адвоката Крючкова.
– Извините, что беспокою… Вы ведь ведете все наши дела. Вы не знаете: когда Турчанинов устраивался на работу, он представлял какие-нибудь документы? Паспорт, например?
– Вы нас обижаете, Марина Михайловна. Пока вы лежали в клинике, там было режимное предприятие. Как же без паспорта? Конечно, представлял.
Следующий звонок был следователю, от которого она только что вышла.
– Вам не знакома такая фамилия – Турчанинов? – спросила Марина.
Следователь отчего-то замешкался.
– Вы… его… знаете? – От волнения она с трудом подбирала слова.
– Это бывший следователь, очень известный, хороший… Он давно уволился, – промямлил тот. – А зачем вам это? Это-то уж вовсе ни при чем!
– Что – ни при чем?!
– Ну, этот судебный процесс над вашим отцом… Все давно закончено! Михаил Александрович расстроился бы, если бы узнал, что вы этим интересуетесь. Право слово, хватит вам и того, что вы сегодня узнали!