— Ну, а лису как же ты ценишь? — спросил Федор, недовольный тем, что китайцы забрали меха, не спросив его согласия.
— Это лиса ничего. Хороса лиса. Такой шкурка можно покупай, — и китаец назначил сходную цену.
Бормотовы принесли торговцу беличьи меха и шкурку кабарги. Пахом был упорней Федора и спорил до седьмого пота.
Егор продал свою красную лису.
Долго торговались мужики с купцами; наконец те уступили, и крестьяне забрали у них всю муку и несколько отрезов бумажной материи, обещая отдать долг к весне мехами либо к осени деньгами.
В разгар торга в землянке появился Бердышов, только что вернувшийся с охоты.
— Ваня, дорогой, старый знакомый! — кинулся к нему Гао Да-пу. — Давно не видались, шибко давно!
— Э-э, здорово, Ваня! — отвечал Бердышов. — Ну, как торгуешь? Муку продал?
— Продал, все продал. Тебе чего надо, какой товар? Почему давно в нашу деревню не ходил? Тятька Гришка, однако, сильно скучай. Ангу давно не видел. Папку худо забывать.
Иван вынул из-за пазухи сморщенную соболиную шкурку.
— А ну-ка, глянь!
— Лучком стрелял?
— Самострелом!
— Анга тоже в тайгу ходит?
— Конечно, Анга тоже.
Китайцы вывернули шкурку, тщательно осмотрели ее, передавая из рук в руки и обмениваясь короткими замечаниями.
— Шкурку сам снимал? — спросил торговец Бердышова. — Зачем шкурку сломал? — сердился Гао Да-пу, обнаружив, что соболь попорчен ножом. — Сам не умеешь снимать, спроси Ангу.
Это была обида — посылать охотника к бабе учиться, но Иван лишь посмеялся.
Егор знал: торговцам привычно обижать народ. Уж торгаши наглые, зато им время от времени и достается. В России то им красного петуха пустят, то прибьют насмерть. За долгие годы страдания люди с ними расплачиваются.
— Ну, а вот это как? — вынул Иван из-за пазухи еще одного соболя, вывернутого мездрой вверх.
— Это хороший! — воскликнул довольный Гао и принялся уговаривать Ивана Карпыча купить жене стеклянных бус, морских ракушек или цветного ситцу. — Твоя баба молодая, ей русскую рубаху шить надо. Ангу надо русской бабой сделать, юбку надо, сарафан. Тебе деньги не жалей.
Бердышов все же не стал покупать материю, потому что у Гао была лишь плохая сарпинка и синяя китайская даба. Он уговорился, что лавочник приготовит ему к рождеству муки и двадцать локтей русского ситца.
— А спирту надо?
— Спирту? — Иван нахмурился, помолчал и, вдруг засмеявшись, ответил: — Что же, давай и спирту. Сдохнуть с тобой! Да уже заодно и ящичек пороху — вот и сочтемся, там за тобой еще за старые меха оставалось, спирту-то надо…
Иван как-то странно посмеивался. Но в чем тут могло быть надувательство — Егор в толк не брал.
Агафья приготовила торговцам угощение. Они попили кирпичного чайку и стали собираться в обратный путь. Гао Да-пу сложил соболей в мешок. Рослый работник вынес остатки товаров из землянки и погрузил их на нарты.
За два-три часа, проведенные среди переселенцев, для Гао Да-пу стало очевидным, что они живут бедно и голодно.
Он заметил их оживление, когда они увидели мешки с мукой. Нюхом торгаша он чуял, что тут ему будет пожива, и он стремился затеять с ними торговлю и ввести их в долги.
Гао был уверен, что со временем переселенцы обживутся и так же, как и в других посельях, станут поставлять дрова для пароходов, возить почту и охотничать, тем самым добывать деньги. Впрочем, он рисковал. Каждую весну вновь прибывшие переселенцы повально болели цингой. Многие умирали, а сородичи их, оставшиеся в живых, медленно возвращали долги. Как понимал Гао, цинга должна была к весне появиться и на Додьге, но он не боялся. Он помнил, что торговля — риск, и старался раздать побольше товара всем мужикам, надеясь с тех, кто останется в живых, взыскать убытки.
— Эй, старик! — обратился китаец к Егору, которого по бороде принял за старика. — Тебе ружье надо, нет ли?
— Ружье-то? Что ж, надо, надо. А у тебя есть, что ль?
— Одна штука есть, — китаец поднял кверху указательный палец. — Моя сам не шибко надо, моя уступи могу.
— Его охота ходи нету, — заговорил другой китаец, показывая на хозяина.
— Моя торгуй, моя тайга не ходи, стреляй не надо.
— У тебя ведь фитильные ружья-то, зачем они сдались? — заговорил Бердышов. — Нет, братка, мы себе ружье летом на баркасе возьмем.
— Ну, ничего, — без сожаления отступился китаец от своего намерения продать старое ружье. — Моя другой товар есть, че надо, говори: порох, свинец, крупа, мука, халаты.
Лежавшие собаки, видя, что сборы закончены, зашевелились. Первым поднялся вожак, а за ним и вся упряжка.
Торговцы попрощались с мужиками. Гао, закутавшись в шубу, сел на заднюю нарту. Его работник потянул переднюю нарту, пробежал вместе с упряжкой несколько шагов и, когда псы разошлись, прыгнул на нарту на мешки с товарами.
— Беда этот китаец-торгован! — промолвил Бердышов, кивая вслед Гао Да-пу. — Всякое барахло норовит насовать. Вишь ты, фитильное ружье хотел сбыть. Хитрый же! Ему зимой-то раздолье — один он тут по всей округе. Муку он нынче подходяще[21] оценил.
— Политичный же этот китаец! — покачал головой Федор. — Почище другого писаря!
— Помещика поминал! — горько усмехнулся дед Кондрат.
Собаки мчались вдоль берега, нарты быстро удалялись. С Амура несся жесткий ледяной ветер. Солнце склонилось за дальние сопки, тайга, красная от заката, раскинулась вокруг.
— Ну, слава богу, теперь с мукой! — с облегчением вымолвила бабка Дарья, когда Егор притащил мешок в землянку.
— Уж теперь настряпаю, — говорила Наталья. — Пирогов напеку. Ягода-то наморожена у меня, ягодного-то пирожка. Отмучились, ребята! Слава богу, теперь молоть зерна не надо!
Зерно оставалось для посева. Все благодарили в душе китайцев. Радовались и дети и взрослые.
«Теперь бы мне кстати поймать чернобурку, — подумал Егор. — Купили бы у торговца еще муки и на одежду».
Егор стал собираться на охоту.
«Эка он разохотился!» — думал Кондрат.
— Видишь, лавочник-то сказал мне, что надо, мол, зверя ловить… — заметил Егор.
Приезд китайца не только облегчил Егору жизнь, но и оживил переселенцев. Оказывается, и тут есть народ бойкий, торговый, оборотистый.
— Наторговались, родимцы! — бормотал дед. — Теперь в долгу как в шелку.
Дверь вздрогнула от порыва ветра, и в землянку клубящимся паром ворвался мороз.
Глава пятнадцатая
Солнце встало в густом тумане и, поднявшись над лесом, светило тускло. В вершинах деревьев прыгали белки. Под кедрами валялись пустые шишки и ореховые скорлупки.
Федор Барабанов, волоча в глубоком снегу лыжи, забирается на сопку. С тех пор как китайцы побывали в поселье с товарами, он стал больше охотничать. Чуть ли не каждый день поднимался он затемно и уходил на Додьгу проверять свои ловушки. Он расставлял их верстах в трех-четырех от поселья по лесистой долине, где было много лисьих следов. Там же Барабанов постреливал белок. Хорошей охотничьей собаки у него не было, и за ним иногда увязывалась его старая, уже беззубая дворняжка Серко. Обычно Федор стрелял белок лишь в том случае, когда сам их видел.
В погоне за прыгающим зверьком, переходя от дерева к дереву, Барабанов добрался до старого кедрача. Кругом были толстые деревья с красноватыми стволами и длинными иглами. В их гуще пряталась белка, и Федору пришлось долго бить по стволу палкой, прежде чем зверек решился на отчаянный прыжок. До ближайшего дерева было далеко. Белка побегала в ветвях кедра, несколько раз то появляясь, то исчезая, но глухие удары дубины о ствол снова выгоняли ее из густой зелени. Наконец, изогнувшись и жалко опустив лапки, белка со слабым стоном прыгнула через полянку. С испугу она промахнулась и попала не на ветку, а на ствол и ухватилась коготками за лиственничную кору. Она судорожно вскарабкалась наверх и заметалась по голой качающейся ветке. На миг она было притаилась, расстелив свой пушистый хвост, Федор мгновенно выстрелил. Белка перепрыгнула на кедр, но не удержалась в вершине его и стала падать.
«Готова!» — подумал Федор. Но зверек замер где-то в нижних ветвях. Барабанов с силой швырнул туда палку так, что упали кедровые шишки. Следом свалилась раненая белка и забилась на снегу. Федор добил ее и привязал к поясу.
Шишки он тоже подобрал и, пощелкивая орехи, двинулся дальше. «Да-а, вкусные орешки, — подумал он, — только пальцы коченеют. Пожалуй, что и впрямь стоит сюда прийти с мешком».
На другой день он забрал с собой в тайгу Санку и кузнецовских ребят. Те забирались на лесины, рвали шишки или сбивали их, колотя по ветвям палками. К обеду притащили в деревню полмешка кедровых шишек.
Теперь щелканье орехов слышалось во всех углах. Ореховой шелухой и смолистой кожурой от шишек, прилипавшей к одежде и к обуви, ребятишки засорили пол и лавки. Не привыкшие щелкать орехи, ребята натирали себе пузыри на языке, но все же не могли оторваться от назойливого лакомства.
Вечером в землянку к Кузнецовым заглянул Бердышов. Егор показал ему новую свою добычу — красно-пегого молодого лисовина. Зверь попал в ловушку, и бревно, прилаженное на приманку, придавило его.
— Чего же, ладно. Продашь китайцу… Только сними эту шкуру ладом, а то она ломаться станет.
Наталья поставила на стол деревянную чашу с орехами. Иван грыз их, перекусывая орехи поперек, быстро выбирая языком ядрышки из скорлупок.
— Орехи грызть за мной ты никак не поспеешь, — усмехнулся Бердышов, глядя, как Егор кусает орехи вдоль, ломает и скорлупу и сердцевину, а потом все сплевывает, не сумев разобрать языком, что можно есть, а чего нельзя. — Это еще не такие хорошие орехи: скорлупка толста, щелкать их неловко. А вот у нас в Забайкалье орехи так орехи: скорлупа тоненькая, орешек ядреный, маслянистый. Подсушат их бабы в печи, каленые-то они адали облепиха. Свежие тоже ладны. У нас и масло с них делают и сбойны. Нащелкают девки полну латку, потом заварят кипятком, распаривают, прижулькивают веселком. Масло-то отделяется. Эх, у моего отца дома свой завод был: и латки, и камни, и котел! Масло мы делали ореховое. На усдобление идет. Ведь это красота!.. А уж сбойнами до тошноты объедались. Вот как хорошо жилось!