— Как же это ты, Иван Карпыч, домой-то попал, экая погода, ни зги не видать? — спрашивал его дед.
— Маленько не сбился. Однако, тогда была бы беда, — довольно смеялся Бердышов.
Набегавшись по тайге до усталости, он опять был в хорошем настроении. Охота у него была удачная, он раздобыл соболей. После недельного шатанья по тайге в одиночку он радовался теплу и людям.
— Отец учил нас не блудить в тайге, приметы передавал. Это как грамота, еще трудней — так мой тесть-то говорит. Вот однажды отец воткнул в сугроб бутыль с водкой и говорит: «Вали по следу, ищи ее. Найдешь — твоя, а не найдешь — отдеру!»
— Ну-у!.. — открыл рот Федюшка.
— А-ах! — воскликнул дед. — Ну? Неужто так и сказал?
Иван усмехнулся.
— И выдрал, значит? — продолжал любопытствовать дед.
— Пропала иль нашел? — спросил, в свою очередь, Егор.
— Конечно, нашел, — безразлично ответил Иван, словно это само собой подразумевалось, — куда денется!
— А-а!.. — разочарованно отозвался дед, словно пожалел, что Ивана в свое время лишний раз не выдрали.
Завыл в трубе ветер, и снег с шумом забил по двери. Дрожал ставень. Лучина затрещала, вспыхнула и погасла. Наталья высекла огонь, зажгла новую лучину и воткнула ее в поставец.
— Экая лютая погода, — заметил Егор.
— Нет, не всегда и тут такие зимы. Это испытание новоселам: как, мол, не оробеют ли?
— Чего же робеть? — возразил Егор.
— Даст бог, окоренитесь, — продолжал Иван, кутаясь в козью шубу и прилегая боком на лавку. — Потомит она годик, а потом отпустит. Только бы не высокая вода летом, можно остров распахать, тогда бы уж все ладно было. А непогода — это пустяки. Вообще-то всегда бывает какая-нибудь лиха беда, когда придут новоселы: пурга ли, высокая ли вода, или другое чего.
Пришел Барабанов и стал у двери, отряхиваясь от комьев снега.
— А тебе, Федор, однако, ловушки теперь не найти, — вспомнил вдруг Бердышов. — Занесло всю твою охоту. Ты когда ее проверял последний-то раз?
— Третьеводни был, да ничего не попалось.
— А на соболей-то ты ладишь самострелы?
— А как же, конечно, да все без толку!
— Ты чего-то не так устраиваешь, — посмеялся Бердышов в сознании своего охотничьего превосходства.
Рванул сильный ветер и с шумом понесся по тайге.
— Экий ветрина! — вздохнул дед. — О господи!..
— Кто по Амуру сейчас едет, тому уж горе-гореваньице, а в тайге все же не так, — сказал Иван, прислушиваясь к шуму.
— Давно слыхал я, еще в Расее, — заговорил дед, — что есть будто у нас земля, а населения на ней нет. Еще тогда баили, что станут выкликать в народе охотников на переселение, а не сыщут охотников, пошлют невольников. Земля та будет сурова, не в пример холодней Расеи.
— А вот ведь, братки, не знаю я, где эта самая Расея, — вдруг сказал Бердышов. — Какая она из себя?
— Даст бог, Иван Карпыч, и тут леса порубим, земли запашем, тоже Расею сделаем — поглядишь тогда, — простодушно ответил Егор.
— Вот теперь я который год от переселенцев слышу: Расея да Русь, сам же русским прозываюсь, а где она, эта матушка Русь, откуда население все идет, — я и не знаю. Забайкалье свое знаю, Шилку знаю, Онон, Ингоду до верховьев — по-нашему это и есть самая Русь. На Селенге бывал, далее — Байкал, в Иркутске дядья мои бывали ходоками от нерчинских мужиков — везде народ по-русски говорит, и мы эти места всегда за коренную Россию держим. — Иван помолчал и усмехнулся. — А оказывается, ниче, паря, я не знаю… Гураны мы, уж гураны и есть, тайга и тайга… самовара не видали.
— Ты, может, и про Питер да про Москву не слыхал? Чего с тобой сделаешь! — молвил Силин.
— Пошто не слыхал! Там император живет, это я знаю, тамока дворцы, соборы, эти города и нам столицы. Да я не пойму только, почто тут-то не Русь? Не одинаково, что ли, с вашей местностью? — хитро прищурился он.
— У нас разве такая жизнь! — воскликнул Федор и стал рассказывать, какие хлеба родятся на Каме, какие там богатые села.
— Я послушаю, как на старых местах народ жил, меня бы, однако, медвежатиной оттуда не сманили. Чего же вы сюда приехали, коли там лучше?
— Чего ты понимаешь про Расею! — вдруг обиделся дед Кондрат. — Это страна великая, народ в ней крепкий, кондовой. Здешний-то край Расее же подчинился!
— Ваши забайкальские-то похожи на бурят, — промолвил Егор.
— Верно, на верхней Аргуни казаки на бурят смахивают, а наши-то, шилкинские, от них совсем отличны. Роды-то наши от первых поселенцев, — со сдержанной обидой возразил Иван. — Кто волей, а кто неволей шли в Забайкалье. Так же, как вы на Амур… У нас деды расейские были, русы волосы имели, еще и сейчас про русы косы до про золоты кудри песни поют, а золотых-то кудрей мало, почитай, ни у кого нет, кроме семейских. А песня-то как поет: «Подойди, родима матушка, русу косу расплети, подойди, родимый братушка, русу косу расплети…»
— Почернел народ, озлился, — усмехнулся дед.
— Это уж потом они маленько почернели. Но все равно родятся беленькими. Пока младенцы — белобрысые.
— Хитрый народ эти забайкальские! — с досадой и восхищением сказал Федор.
— Маленько-то, конечно, хитрованы. Да без хитрости нельзя. Как ты с инородцем станешь жить иначе? Наши забайкальские при границе жили, у них это хитрованство-то как заслон от чужих. Тут на хитрость только и жить. С торгованами, с албанщиками[22] встречаемся. Тут одни торгаши. Они за работу не уважают, а уж хитрован — первый у них человек.
— Все же сибиряки не похожи на расейских, — шутливо возразил Егор, видя, что Ивана такие замечания хватают за сердце, — за своих трудно признать забайкальцев-то.
— Как разведка на войне! Прадеды наши пошли вперед, стали жить в Забайкалье, далее этот Амур наши же забайкальские отыскали. Это теперь потянулся народ из России. На Амуре-то окоренимся, а молодая-то поросль дальше, может, потянется. В Забайкалье легче было, чем тут. Буряты там ха-ароший народ, с ними жить да жить, они русского человека как следует понимают.
— А как китайцы? Что за народ?
— И китайцы народ хороший!
— Ладно, что они тут торгуют, а то бы совсем худо было, — сказал Федор.
— Конечно! Кто бы торговал? Где бы хлеб-то брали? — подтвердил дед.
— Ну, летом, ладно, на баркасе, — продолжал Федор, — а зимой? Амурские-то купчишки — зверистый народ, сам говоришь, жулики как на подбор. Поглядели мы на них в Хабаровке, не дай бог к ним в кабалу попасть. Без китайцев бы тут трудно было. А бельговский лавочник вон какой боец да говорун, такой и обманет — не жалко.
— За присказку-то? — усмехнулся Егор.
— Сдались они тут, как в Петровки варежки! — недобро возразил Бердышов.
Егор уже не впервой замечал, что Иван недолюбливает бельговских торгашей.
— Конечно, настанет время, уйдут, наверно, — сказал Кузнецов.
— Вестимо, — подтвердил Федор, — разве продержишься? Тут теперь с Руси полон Амур найдет народу.
— Охота мне повидать Расею, — продолжал Иван задумчиво. — Я когда-нибудь еще поеду туда…
Глава шестнадцатая
С приходом на Амур крестьяне плохо соблюдали старые обычаи, ели мясо в постные дни и в посты, лишь бы было где его взять; если стояла хорошая погода, то работали и в праздники и по воскресеньям, хотя и помнили эти дни. Они считали себя тут как бы свободными от прежних суеверий и предрассудков. Тут было все не так, как на родине. Старые обычаи и приметы были теперь ни к чему.
Какой же мог быть домовой в землянке! Только в пурге некоторые переселенцы еще по-прежнему видели черта, с чем Бердышов никак не соглашался.
— Все черти тут при гольдах живут, — смеялся он, — у них этих чертей, беда, шибко много, а при русских чертей нету. Поразговаривай-ка с Ангой, она их всех знает, где какой.
Забывались и старые песни. Давно уж не певали их крестьяне, и не хотелось петь, чтобы не бередить душу воспоминаниями о родине.
В рождественский пост переселенцы вовсе оскоромились. Бормотовы подстрелили в верховьях Додьги секача.[23]
К рождеству и у Кузнецовых и у Барабановых были мука и мясо, и бабы стали подумывать, как бы отпраздновать праздники, чтобы хоть чем-нибудь оживить свое унылое житье-бытье.
На последней неделе поста морозы отпустили. Стояли ясные, хотя и ветреные дни. Как-то поутру, еще затемно, в землянку к Кузнецовым ввалились Иван и Федор, одетые в полушубки и в дохи. По их движениям, как они рассаживались на лавке, и по их оживлению Егор, лежа на печке, догадался, что мужики что-то задумали.
— Ну, Кондратьич, подымайся, — хлопнул себя кнутовищем по валенку Федор.
— Чего еще затеяли? — привстал Егор.
— Праздники станешь ли справлять? — спросил Бердышов.
— Стало бы с чего их справлять, — отозвался из теплого угла дед.
— Чего тут! Ни попа, ни церкви, — возразил Егор. — Если метели не будет, робить бы, а то время только зря пройдет.
— Грех в праздник-то робить, — покачал головой Федор. Как он ни был скуповат, но погулять любил, хотя часто жалел после гулянок пропитого и проеденного. — Дело-то не медведь, в лес не убежит. А мы было в Бельго собрались, в лавку. Думали, и ты с нами поедешь — крупки купить да и на рубахи бы набрать надо. Айда! Да и водчонки возьмем, надо же и погулеванить, а то тут вовсе зачумишься.
— И то дело, поезжай-ка, Егор, — подхватила бабка. — Настьке да Наталье на сарафаны бы привез к празднику. А то, как на Амур пришли, еще нисколечко для «женского» не брали.
— Конь у тебя застоялся, — сказал Бердышов, — слышно, как назьмы копытами отбивает. Запрягай-ка, живо промнешь его. Поглядишь, как гольды живут. Ты ведь еще не видел. Лодку тебе надо, уговоришься, сделают весной. Лыжи купишь. Забегаешь по тайге-то! Берегись тогда, звери!..
— Денег-то нету. Набрать товару не мудрено, да отдавать-то чем станем? — упорствовал Егор.
— Нам и так поверят. А отдавать когда надо будет, тогда и подумаем, — ответил Иван. — Да вот Федюшку свези, пусть и он приглядывается, — кивнул Иван на паренька.