— Стихи!
— Видишь ты! О чем же?
— Мне сказали: «Читай». Я купил книги, — говорил Иван. — Буду потеть вместо тайги… Городские любят, когда складно сложено. Кто влюбится, читает своей… Вот смотри, вырастешь, ищи себе грамотного…
Он стал читать стихи ей и Татьяне. Стихи были про любовь и разлуку.
Вечером в избе Родиона собрались соседи. Женщины — празднично разодетые, в белых кофтах с расшитыми рукавами. Худенькие, приодетые девчонки в сарафанах сидели на лавке.
— Бабы наши ожили на Амуре и осипли на рыбалках, голосу ни у одной не стало, — говорил Родион.
— А девки хорошо поют, — оказал Сильвестр. — Еще рыбу не ловят!
— У нас невесты еще не выросли, — пояснял Родион. — Есть из новоселок, а наши еще маленькие, но поют хорошо.
— Мы сами еще молодые! — подхватил Спирька.
— А подрастут, можно сватать, — добавил Родион. — Находи нам женихов хороших. Только бы не бандистов. Ищи загодя!
Грянула гармонь. Девчонки затянули песню.
— Петровна, у тебя ладный голос, подтягивай!
— Гуляй, кума!..
— Девчонки еще молоденькие, а славно танцуют, — сказал Спиридон.
— Подрастут — и можно сватать! — твердил Родион.
В избу ввалились великаны братья Овчинниковы.
— Ну че, гулеваним? Давай, давай, — бубнил Санька Овчинников.
Заплясали бабы, замелькали платочки. Петровна проплыла по избе.
Легкая и стройная, в белых рукавах и сарафане, в толстых чулках и ботинках, Дуня вышла на середину избы. Она подняла голову и, разводя руками, легко проплыла по избе.
— Вот Ваньку выбери!
Дуня повела плечами, улыбнулась.
— Гляди — Дунька! Молоденькая, молоденькая, а какой змеей вильнула!
— Парень, ожгла? Куда теперь денешься?
— Эх, ма-а, забайкальские казаки! — пустился в пляс Бердышов.
По тому, как ловко и с каким притопом Иван прошелся по кругу, видно было, что мужик он еще молодой и бравый. Он надулся, вытаращил глаза, лицо его побагровело.
— Гляди, Ванька чего вытворяет!
— Эй, бурхан пляшет!
— Брюхан, истинно брюхан…
Бердышов и Дуняша, взявшись за руки уж после того, как стихла музыка, отделали несколько коленцев, как бы не желая уступать друг другу конец танца.
Иван вдруг схватился за голову и грузно пошатнулся на сторону. Дуня засмеялась.
— Ты что?
— Вы, дяденька, маленечко меня не придавили, — отстранясь, вымолвила она.
Иван взял ее за руки и развел их, клонясь к ее шее.
Дуняша вырвалась и отбежала.
Иван, пошатываясь, отошел к столу.
— Хоть бы и я тигру показывал? А что? — говорил Спирька.
— Усов меньше стало. Кто-то повыдергал! — сердился Родион. — Куда тигра без усов!
— Тебе бы бороду повыдергать! — пробасил Овчинников, желавший отвести от себя подозрения.
— Хотя бы, — безразлично ответил Спиридон. — Что, без бороды не проживу?
— Ты думаешь, эта тигра нам легко досталась?
— Скорей всего, что китайцы выдернули, — сказал Сильвестр. — Мы только в шутку об этом говорили, но ничего не делали.
— Какие шутки! — с досадой воскликнул Родион.
— Вот Овчинников свидетель! — сказал Сильвестр.
— Я ничего не знаю… Это, верно, китайцы!
— Родион, встретишь Ваську Галдафу, повыдергай у него косу — это, наверно, он, — сказал Иван, пристально приглядываясь к Овчинникову, замечая его смущение.
— Ну чего, весело у нас?
— Как не весело! — засмеялся Иван. — И девчонки у вас славные. Я всем женихов найду. А одну, как подрастет, сам просватаю!
— А ты не хотел на праздники оставаться, — хлопнул его Родион по спине.
Шишкин за гульбой повеселел.
Иван гулял во всех домах. Тамбовцы радушно принимали его. В деревне распустили слух, что Иван и Родион где-то добыли богатство.
На прощание Шишкин крепко поцеловал. Ивана, просил приезжать еще.
Голубые озера стояли на льду Амура, и похоже было, что уже нет пути. Иван ехал на риск.
— Иван Карпыч, погоди, — окликнул его на дороге полупьяный Спирька.
— Чего тебе?
— Я тебя уважаю. Я все знаю и никому не скажу. Я сон видел, — таинственно заговорил мужик, — будто пошел я ловить калуг, а на прорубях заместо рыбы…
На огороде ходили Спирькины жеребята. Молоденькая кобыленка подошла к перегородке и потянулась к Иванову жеребцу. Буланый задрожал и, раздувая ноздри, стал обнюхивать ее. Кобыленка жадно тянулась трепетными губами к его морде.
— Смотри, кони милуются. Жеребенок, а покрыться хочет, — перебил Иван.
— Это тебе мерещится все! Не покрыться, а жеребенок просто играет… Глупости все на уме…
Иван проворно слез, вспугнул жеребенка, с жестокостью ударил жеребца кнутовищем по морде и опять лег в розвальни.
— Ты шибко пьяный сегодня, — сказал Иван Спирьке. — Чего городишь — я не пойму. В другой раз потолкуем. Ну, будь здоров!
— И тебе не хворать, — снял шапку Шишкин.
Иван погнал коней.
Едва поравнялся он со Спирькиной избой, как из ворот выбежала Дуня. Увидевши коней, она ахнула и замерла.
— Ты чего, плясунья, ахнула?
— Маленечко вам дорогу не перебежала.
— Смотри, а то я бы тебя бичом, — проезжая, весело молвил Иван. «А ведь славная девчонка подрастает», — подумал он.
Через два дня, где верхом, а где вброд, бросив по дороге розвальни и навьючив тюки на коней, Бердышов с трудом добирался к Уральскому.
Глава тридцать первая
Федор решил, что сейчас самое время съездить к лавочникам и что они после драки с Егором станут покладистей. «Хоть с Егоровых кулаков разжиться».
В Бельго он заехал к Удоге, но того дома не оказалось. Айога ушла утром в дальние фанзы, а старик был на охоте. Соседи его не выражали гостеприимства и почему-то враждебно смотрели на Федора. «Узнали теперь все, твари, про мылкинскую ловушку!» — подумал он.
Не хотелось Федору сразу заезжать к торговцам, но деваться было некуда. Чтобы дело повести как полагается, в лавку следовало бы зайти невзначай, даже будто нехотя.
Удрученный, тихо ехал Федор по деревне по направлению к лавке. Вдруг из какой-то фанзы вышел высокий молодой гольд с непокрытой, наполовину выбритой головой и, покачиваясь, пошел ему наперерез.
— Здрасту! — застенчиво улыбаясь, молвил он.
— Здравствуй! Ты какой здоровый детина, а какой стеснительный! Тебе если чего надо, так говори смелей.
— Меня знаес?
— Конечно, знаю! Апчих, что ли, тебя зовут?
— Уй-уй-уй, — удивился гольд. — Как знаю? Моя Гапчи… Уй! Черт тебе знает, как тебе помню все… Уй-уй-уй!.. — радостно засмеялся он тоненьким голоском. — Ты у Удоги гостил, тот раз приходил?
— Гостил.
— Моя тятька Хогота знаешь? Который медведя показывал…
— Знаю, знаю.
— Потом ты как раз был, на охоту ходил с Савоськой в компании…
— Ходил и на охоту.
— Ну, конесно, мы знакомы. Здрасту, — протянул Гапчи руку. — Нам пойдем?
— Зачем?
— Гости нам пойдем. У нас водка есть… Мясо тоже. Вон тот наш дом, там моя отец, моя баба есть.
Федор завернул к фанзе. Выпить водки, хорошенько поесть, завести знакомство с гольдом — все это было кстати. Федор вспомнил, что вражда между Мылками и Бельго шла из-за жены Гапчи, украденной им у соседей. Барабанов желал узнать все подробности.
Хогота, отец Гапчи, седоусый, приземистый, с красными, воспаленными глазами, радушно встретил Федора. По-русски он разговаривал лучше сына.
— Ну, как живете? Как с лавочниками обошлось дело? — спрашивал Федор.
— Ладно обошлось, помирились… Конесно, еще заботу имеем.
— Слышь, а где же Григорий?
— Тадяна, Тадяна!.. — крикнул Гапчи.
Вошла толстая молодая гольдка, с лицом белым и румяным, как у русской купчихи. Она стала подавать кушанья.
— Моя баба! — с восторгом воскликнул Гапчи. — Че тебе, нравил такой баба? Ей морда белый-белый… Правда? Че сказес?
Гапчи заговорил с гольдкой по-своему. Тадяна остановилась на свету и с лаской смотрела на мужа своими черными, чуть навыкате, маслянистыми глазами.
— Ну как? — снова обратился молодой гольд к Федору.
— Чего же! Славная…
— Моя шибко нравил, — Гапчи радовался, как ребенок, глядя на жену. — Такой другой нету, ага?
— Ты давно женился? — спросил Федор, делая вид, что не знает про вражду двух стойбищ.
— Ой, Федор! — вздохнул старик. — Он ее как брал-то! Увозом женил, таскал…
Хогота стал жаловаться на сына.
— А моя охота нынче хорошо ходил, — перебил Гапчи. Он стал приносить шкуры лис, выдр, рысей, соболей.
Гапчи старался показать, что счастлив; он хвастался всем, что имел: женой, добычей, оружием. Потом стал приводить охотничьих собак. Он, должно быть, радовал всем этим и самого себя.
Когда хвастаться стало нечем, Гапчи сник и повесил голову.
— А я бы на твоем месте не стал мириться. Ну их к чертям! — говорил Барабанов. — Мне, знаешь, эти мылкинские не нравятся.
— Нельзя, Федор, надо. Такой у нас закон.
Гапчи встрепенулся. Он поднялся, ушел в угол, сел там подле жены и обнял ее. Супруги о чем-то заговорили.
— За нее почему бы и не дать выкупа, кабы люди-то хорошие были. Баба славная. Опять же у вас закон.
— Не знаю, что будем делать, если много запросят, — задумчиво говорил Хогота.
— Моя баба всем нравил. Только отец че-то сам не знает — нравил ему моя баба, нет ли! — вдруг с раздражением заговорил сын.
Федор стал догадываться, почему его позвали. Несмотря на достаток и на любовь Гапчи и Тадяны, в этом доме не было покоя. Федору казалось, что невестка не принесла счастья этому дому. По словам старика Хоготы, едва они приехали, как тотчас же на нее обратили внимание лавочники и зачастили в дом. А прежде они никогда не бывали тут. А сын Гапчи — слабый человек. Его стали спаивать, угощать, звать к себе. Хогота понимал, к чему идет дело. Сын радовался, что у него жена красивая, но что в этом было толку, когда лавочники вились около нее, готовы были погубить всю семью. Не на счастье весельчак Гапчи увез ее от старика. А тут еще и нет замирения и мылкинские грозят местью.