Мужик в раздумье повесил голову. Мать его лечила и мыла гольдку. Сам гольд доверчиво вошел в дом, где жили люди, отнявшие у него невод. «А невод ему — что нам пашня».
Стыдно стало Егору, что в свое время, не зная тут ни людей, ни обычаев, сгоряча отобрал невод. Он хотел бы теперь его вернуть, но не решался заговорить об этом. «К случаю придется — отдам, — подумал Егор, но тут же подумал, что надо себя перебороть и честно сказать все. — Может быть, гольд тогда не разобрал, кто его обидел, не знает, что это я».
Егору пришло на ум, что нужно угостить гольда. Он послал мать к Федору одолжить водки.
— Удивил, Егор Кондратьевич! — восклицал, прибежав с бутылкой, Барабанов. — Я бы другому, убей, не дал, а тебе можно.
После первой чарки гольд развеселился. По-русски он не понимал, и говорить с ним было не о чем.
Барабанов начал знаками объяснять, что пора Мылкам мириться с Бельго.
— А то хуже будет. Ой-ой-ой, как худо! Скажи своим, что исправник приедет.
Тут Федор пальцем показал себе на лоб, потом плюнул на ладонь и, сжав кулак, замахнулся.
— Исправник, понимаешь?
— Отоли! Отоли![43] — испуганно вскричал Улугу.
Он понял, что речь идет о кокарде и мордобое. Он вскочил с лавки и тоже показал себе на лоб, потом плюнул на руку и тоже замахнулся кулаком.
— Исправник, отоли!
— Вот тут Бельго, а тут Мылки, — показывал Федор ладонью на столе. — Надо мириться, дружно жить. Араки пить надо, — щелкнул он себя по шее.
Когда Улугу, собираясь домой, вышел с женой из землянки, Егор вынес невод и поклонился гостю.
Гольд на миг остолбенел. Он ссутулился и заморгал. Краска выступила на его смуглом лице.
Потом он выхватил невод из рук Егора и бросил его в нарты. Сам прыгнул следом и, не прощаясь, не взглянув на Егора, помчался в Мылки.
Улугу с женой приехали через несколько дней снова. Они привезли Кузнецовым мяса и рыбы. Знаками гольд объяснял Егору, что дома все сказал, велел мириться и что жене лучше. Он все время кланялся и хитро улыбался.
— Гляди, привезли кабанины, — с уважением говорил про гольдов Кондрат, — будет чем кормить ребятишек.
Похоже было, что мир заключен прочный.
Бабка дала жене Улугу свежей мороженой капусты и несколько картофелин.
Улугу стал часто ездить в Уральское.
Понемногу Кузнецов и Улугу сдружились. Когда начались теплые дни, Егор как-то показал гольду соху.
— Вот это, брат ты мой калинка, называется соха! Соха! Понял?
— Соха, — повторял гольд.
Он теперь знал слова «соха», «картошка» и многие другие.
Понемногу гольд учился говорить по-русски.
Федор, встречая Улугу, каждый раз торопил его с примирением.
— А, исправник, отоли! Понимает! Смотри, брат… Скажи Денгуре, что исправник, брат, все отоли. Все понимает! Ой-ой, худо будет!.. Так и окажи.
С Федором гольд предпочитал объясняться знаками.
— Отоли, отоли! — Улугу, показывая себе пальцем на лоб, быстро плевал на руку и потом замахивался кулаком.
— Исправник-то отоли! — восклицал Федор.
Глава тридцать пятая
Как из бездонной пропасти, Иван выбрался с конями на релку. Внизу стлалась густая мгла. Льда амурского не было видно: казалось, что там провал. Тускло светила луна, и зеленоватый свет ее кругами расходился по туману. Лишь кое-где, как майские светляки, сквозь мглу просвечивали торосники.
Иван затрусил в распадок. Иззябший и уставший, поглядывал он на огонек своей избы.
«Однако, добрался, — подумал он, слезая с коня, — сам жив, лошади целы, ружье, меха, серебро привез и опять же не без золотишка». Нагрузившись тюками, Иван вошел в избу. Смрадный, жаркий воздух охватил его. У нар собрались бабы-переселенки. Сначала он ничего не понял. И вдруг заметил, что посреди избы к потолку подвешена зыбка.
— Вот и тятька приехал! — радостно воскликнула Наталья Кузнецова.
В тот же миг слабо закричал ребенок. Бабы обступили Ивана со всех сторон.
— Гляди-ко… На-кось тебе дочь-то, — приговаривала Наталья, поднимая младенца.
«Вот бабы, чем радуют!» — подумал Иван, удрученный тем, что родилась дочь, а не сын.
Но едва глянул он на крошечное опухшее личико и увидел в нем знакомые бердышовские черты, как доброта и жалость прилили к сердцу.
— Ах, ты! — покачал он головой, еще не решаясь тронуть ребенка.
— Чего боишься? Бери, твое, — заговорили бабы.
Анга застонала.
— Что с ней?
— Болеет, — сказала бабка Дарья. — На снегу, в лесу рожала-то, что с ней сделаешь! Девчонка прибежала, кричит в голос: «Тетка помирает!..»
Дельдика, вытянув шею, молча и серьезно смотрела на Ивана, желая, видимо, узнать, понравится ли ему девочка и что он станет с ней делать.
— Пошли в тайгу, в самую чащу, — продолжала старуха, — а у нее там балаган налаженный. Она родила и лежит без памяти. Видишь, по своему обычаю, значит, рожала.
Иван подсел на край нар, взял жену за руку и что-то сказал ей. Анга всхлипнула. На потном лице ее появилась плаксивая улыбка. Иван погладил ее горячую руку, перебрал пальцы в толстых серебряных кольцах.
— Не помрет, — молвила старуха.
Наутро Анге полегчало. Иван выпарился в печке, выкатался в снегу и, красный, как вареный рак, завтракал калужьей похлебкой.
Пришли мужики.
— Как дочь назовешь?
— У нас тетка Татьяна была, не шибко красивая, но ума палата. Татьяной назову. Ну, а вы как пасху справляли?
— Водки не было, — отвечал Тимошка. — Хуже нет, трезвый праздник. А ты спирту привез?
— Нету спирта. В Николаевске и спирт выпили и духи. Матросы платят рубль за флакон и пьют. Китайцы сверху везут туда ханжу. Находятся и русские мужики, что за сотни верст везут в город бутылку водки, только чтобы нажиться. У кого с лета остался спирт, те… Там харчи шибко дорогие. Людей не хватает. Казна и купцы большие деньги платят. Город строят, пароходы собирают. Там каторжане, солдаты, матросы.
За чернобурок Иван отдал Егору сорок рублей.
— А Галдафу мне восемь целковых не пожалел, — угрюмо сказал Егор, забирая деньги.
Все засмеялись.
— Я твои шкурки продал в Николаевске американцам. У них там магазин. Чего только нету! Товару, что стены трещат. Я всегда к ним заезжаю, другой раз ночую у них… Ружье купил у американца. Там есть один американец, у него жена — поповна, сам он был матросом на китобойном судне. Корабль их разбился у наших берегов, все утонули, а он в России остался и стал от своих купцов торговать. У попа дочь высватал… Оружье у них шибко хорошее, — показал Иван новенький винчестер.
В те времена винчестер с магазинным затвором был редкостью, самой последней новинкой, однако мужики особенно не удивлялись устройству американского ружья, полагая, что здесь, возможно, вообще заведены такие винтовки.
— Ты уж из него стрелял кого-то, — заглянул Федор в дуло.
— Как же, испробовал, — усмехнулся Иван, и глаза его заиграли. — С такого ружья не хочешь, да попадешь в кого-нибудь, жалко не стрелить.
— Паря, с американцами сдружишься, они тебя до добра не доведут…
— Это баловство одно, а не ружье, — сказал дед Кондрат. — В нашу пору таких не было, а били метче. Люди были здоровее, глаз имели верный, глаза у них не тряслись, руки не тряслись, воровали меньше.
При виде иностранного ружья Егор невольно вспомнил Маркела Хабарова — тому ружье запретили делать, а самого за то, что он придумал новое устройство охотничьей винтовки, поставили сплавщиком на плоты.
Солнце просвечивало далеко сквозь голоствольную чащу; как метлы на белых черенах, стояли желтые березы.
— Ручьи играют… забереги есть, — сказал Тимоха.
— Я уж поплавал по дороге.
— Вчера вон те пеньки выворотил, — с гордостью показал Егор вздыбленные, дымившиеся корневища. — Таял землю огнем, а потом уж их легко драть.
— Пойдемте к Пахому, — звал Федор.
Он рассказал Бердышову про случай с мукой, как Бормотовы отказались от помощи.
В землянке Бормотовых на столе и на лавках лежали куски рубленого кабаньего мяса.
— Парень у нас охотничает, — рассказывал Пахом. — Ружье ему отдали. Сами не можем…
— Ходить-то?
— Чего ходить-то! И прицела взять не можем, дрожь в руках. Хоть зверь в избу заходи, ничего не сделаем!
— А ты, Илюшка, и рад, что ружье тебе теперь дали? И слава богу, что отцы свалились?
— Рад-то он, верно, рад. Только, видишь, порох-то мы извели, — продолжал бородатый дядя Тереха. — Ты бы хоть немного одолжил.
— Это можно.
— А ты думаешь, пароходом доставят провиант?
— А почему у лавочника не возьмешь?
— Злодеи они. Девку от отца с матерью отнять хотели. А потом муку присылают. Такой тебе зря муки не пошлет. Девка-то тихая, ладная девка, все услужить хочет…
— Федор-то говорит: «Не трусь!» А нам, видишь, не боязно, да зачем же от злодеев хлеб-то принимать?
— А парень кабана запорол нынче, — перебил брата Пахом. — Мясо есть, даст бог, не околеем.
— Как же ты заколол зверя? — обратился Иван к Илюшке, молча сидевшему в углу.
Парень вдруг ухмыльнулся, надел шапку и ушел.
— Что это с ним?
— Сейчас покажет, — слабо оказал отец.
Илюшка принес самодельную деревянную пику.
Мужики засмеялись:
— Вот дубина ладная!
Они, казалось, не придавали никакой цены Илюшкиной охоте и смотрели на его пику, как на пустую забаву, чудачество.
Иван оглядел палку и покачал головой. Он понимал, какую храбрость и силу нужно иметь, чтобы убить такой штукой кабана.
— Он ее под вид гольдяцкой геды произвел, — объяснял Пахом, — только без железа.
— Как же ты колол?
— Пырнул… Как дал ему вот под это место!
— А он как дал бы тебе клыками… Что тогда?
Илюшкино лицо вытянулось, нижняя губа вывернулась, брови полезли на лоб, парень затряс головой, словно удивляясь, что могло бы с ним случиться. Предположение, что кабан мог ударить его клыками, показалось ему смешным.