— Пожалуйста. Сейчас медсестра принесет вам контракт, подписывайте, оплачивайте — и располагайтесь, вам все покажут и расскажут, а утром возьмут необходимые анализы.
Вошла дежурная сестра с бумагами, и мы с Матвеем, оставив клиента на ее попечении, отправились в корпус.
— Почему сама не взялась? — спросил муж, не глядя на меня.
— Побоялась, что не справлюсь, — честно призналась я, потому что так и было. — У тебя все-таки в этом плане опыта больше.
— Ну как скажешь.
Я остановилась, взяла Матвея за рукав халата:
— Погоди… что происходит?
Муж остановился, развернулся ко мне лицом:
— Со мной ничего.
— А с кем?
— Ну видимо, с тобой.
— Матвей… ты все еще злишься из-за Калмыковой?
— Нет, Деля, она тут ни при чем. А ты могла бы хоть иногда прислушиваться к моему мнению тоже.
— Ах, вот как… Тогда покажи мне письмо, в котором Калмыкову обвиняют в халатности, — потребовала я. — Ты ведь так и не удосужился сделать это.
Лицо Матвея приобрело красноватый оттенок:
— Ты хочешь сказать, что я обвинил Инну без оснований? Что письма нет?
— Я разве так сказала?
— А прозвучало так! — Матвей развернулся и быстро пошел по переходу в корпус.
Слышать подобное от мужа было обидно, если не сказать сильнее. Мне даже в голову не пришло, что Матвей по какой-то причине мог соврать про письмо и попытаться таким образом заставить меня отстранить Инну Калмыкову от работы. Да и вообще — ну что она ему так поперек горла встала, просто непонятно… Обычная женщина, двое детей, взгляд какой-то затравленный, но это и понятно — одна их тянет, мать на пенсии давно, отец умер, муж… Вот опять я наткнулась на то, что совершенно ничего не знаю о муже Калмыковой, и был ли он вообще. Конечно, это не входит в список того, что я обязана узнать, принимая человека на работу, но за два года можно было и поинтересоваться, раз уж семейные проблемы начали выбивать Калмыкову из рабочей колеи. А теперь, похоже, они начали влиять еще и на мою собственную семейную жизнь.
Вернувшись в кабинет, я вызвала к себе психолога. Иван пришел минут через десять, как обычно, неся с собой две чашки хорошего свежесваренного кофе, что всегда являлось неотъемлемой частью наших с ним разговоров.
— Что-то случилось? — поинтересовался он, устраиваясь на диване.
— Да, есть разговор.
— Я слушаю.
— Иван, я сказала — есть разговор, а не желание выговориться, это ведь разные вещи, правда? — я тоже села на диван, взяла предназначавшуюся мне чашку. — Что вы помните из бесед с Инной Калмыковой?
— С анестезиологом, что устроилась два года назад? — мгновенно вспомнил Иван, обладавший отличной памятью. — Ничего такого, что могло бы меня насторожить, раз уж я подписал ей рекомендацию.
— То есть обычная женщина без особенных проблем?
— Ну если не считать того факта, что к сорока годам она осталась одна с двумя детьми, то абсолютно обычная биография. А почему этот разговор происходит именно сейчас?
— Ну вы ведь в курсе происшествия с антибиотиками? — Я сделала глоток и внимательно посмотрела на Ивана, хотя знала, что на его непроницаемом лице не отразится никаких эмоций.
— Разумеется, — кивнул он. — Но Калмыкова ко мне не приходила, значит, ее это не слишком обеспокоило.
— Это беспокоит Мажарова…
— А когда что-то беспокоит Мажарова, вы, соответственно, тоже беспокоитесь, — закончил Иван за меня. — Но я не вижу особенных причин для подобного беспокойства. Ошибки случаются у всех, и наша клиника, увы, тоже от них не застрахована. Но я могу поговорить с Инной Алексеевной и обсудить с ней создавшуюся ситуацию.
— Если честно, я думаю, что у нее какие-то внутренние проблемы. Она как-то упоминала о дочери, та студентка нашего мединститута, перешла на второй курс, но учится, как я поняла, еле-еле, без желания, да еще и с такой фамилией приходится нелегко, там до сих пор неорганическую химию Ганченко преподает, а она терпеть не может детей из медицинских династий, — я даже поежилась при воспоминании о Галине Григорьевне и ее брезгливом выражении лица.
— Ну я с ней не знаком, учился не здесь. Однако можно ведь навести справки. Возможно, девочке нужна помощь, а просить об этом мать она по разным причинам не хочет или не может.
— Вполне допускаю, что вы правы. Но ведь и сама Калмыкова у нас такой помощи не просит, — заметила я.
— Аделина Эдуардовна, вы от меня чего хотите? — не меняя выражения лица, поинтересовался психолог.
— Не знаю, — призналась я, отставляя чашку. — Мне не хочется думать, что Калмыкова соврала при устройстве на работу и мне, и вам. Дело в том, что Матвею пришло какое-то письмо, в котором говорится об истинных причинах ухода Инны из московской клиники. И это вовсе не собственное желание, если верить написанному… хотя… я этого письма сама не видела, — призналась я, зачем-то понизив голос.
— Не думаю, что Матвей Иванович выдумал такое, — твердо произнес Иван, и мне вдруг стало невыразимо стыдно, словно я обвинила мужа в чем-то непристойном.
— Нет, я так тоже не думаю… просто… у меня есть повод сомневаться, я же трудовую книжку видела — там все чисто. А Матвей сказал, будто причиной увольнения явилась халатность. Я попросила своего знакомого проверить, но он позвонит только завтра.
— Вот я бы и не волновался до звонка, — пожал плечами Иван. — А сегодня бы с мужем помирился на вашем месте. И не носил работу домой, кстати, не первый раз об этом говорю.
— А с чего вы… — начала я, но тут же умолкла, вспомнив, что Иващенко отлично уже разбирался даже в оттенках моего голоса, чтобы вычислить такую вещь, как размолвка с Матвеем.
Иван не успел ответить «с чего», потому что дверь кабинета открылась и вошел Матвей с каким-то листком в руке.
Увидев, что я не одна, он слегка сбавил обороты, как будто выдохнул, и постарался взять себя в руки:
— Не помешал?
— Конечно нет… — И тут вмешался Иващенко:
— А это очень хорошо, Матвей Иванович, что вы зашли. Присаживайтесь, я полагаю, что нам лучше обсудить создавшуюся ситуацию втроем.
— Какую ситуацию? — поморщился Матвей.
— Сложившуюся вокруг Инны Калмыковой, — невозмутимо ответил Иван, закидывая ногу на ногу. — Я так понял, что вы тоже считаете ее психологическое состояние далеким от нормального?
Матвей выглядел совершенно сбитым с толку, и я вдруг поняла, что, увидев Иващенко, муж мой решил, будто я тут жалуюсь на семейную жизнь и разногласия, а теперь не может переключиться на новые обстоятельства.
Мне стало смешно, я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться, настолько забавно выглядел мой супруг в растерянном виде.
— Кофе будешь? — еле сдерживая смех, спросила я.
— Буду, — Матвей наконец смог собраться и взял стул, развернул его спинкой к себе и уселся, сложив руки. — Только покрепче, пожалуйста. Так, значит, вы, Иван Владимирович, тоже заметили, что Калмыкова не в порядке?
— Я особенно не приглядывался, но раз так считает Аделина Эдуардовна…
— Я считаю, что у нее могут быть семейные проблемы, но утверждать не берусь, — уточнила я, возясь с кофемашиной. — Хотя сегодня мне пришлось дать ей три дня выходных, она приехала утром и попросила об этом сама. Мы договорились, кстати, что она зайдет к вам, Иван Владимирович.
— Не заходила, — отозвался психолог.
Матвей расправил листок, который все еще держал в руке:
— А у меня есть вот что. «Уважаемый доктор Мажаров, считаю своим долгом довести до вашего сведения, что один из докторов, работающих в вашей клинике, скрыл от вас истинную причину своего увольнения с предыдущего места работы. Его уволили за причинение вреда здоровью пациента и возбудили уголовное дело по статье «Халатность», но потом потерпевшие заявление забрали. Надеюсь, вы будете настороже и не позволите данному доктору пятнать репутацию вашей клиники», — прочитал он, и я с удивлением спросила:
— И откуда у тебя эта филькина грамота?
— Вынул из почтового ящика, когда свою квартиру навещал.
— Матвей… ну даже не смешно — это же самая настоящая анонимка в лучших традициях, даже слог такой… классический, со всеми канцелярскими оборотами!
Я подошла к мужу, протянула ему чашку кофе и взяла из его руки листок. Текст был набран на компьютере — ну немудрено, и никаких подписей, имен, дат — ничего.
— Кто-то сильно не любил нашу Инну, раз решил вот так ей по мелочи нагадить, — усмехнулся Иван.
Матвей покраснел и встал, отошел с чашкой к окну, постоял там. Я понимала, что он сейчас чувствует — ослепленный ошибкой Калмыковой, он вспомнил содержание письма, которому до того не придал особого значения, и раздул из этого почти скандал.
— Интересно бы узнать, кто именно, — продолжал Иван, покачивая ногой.
— Ну вам-то это зачем? — откликнулся Матвей, не оборачиваясь.
— Вполне возможно, что человек на этом не остановится, а Инна Алексеевна, похоже, подвержена перепадам настроения, и это, в свою очередь, может сказаться на ее работе, ведь так?
— Вы все равно не сможете на это повлиять.
— Повлиять — не смогу, конечно, а вот поддержать Калмыкову, если что, смогу.
Матвей поставил пустую чашку на стол и направился к двери:
— Я пойду, мне пора в институт. Аделина Эдуардовна, вы после работы домой, я надеюсь?
— Не надейтесь, Матвей Иванович, в ночной клуб поеду! — фыркнула я, и Матвей улыбнулся на пороге:
— Тогда не буди меня, когда вернешься, — и вышел.
Иващенко проводил его взглядом и тоже поднялся:
— Ну я так понимаю, одной проблемой стало меньше. А с Калмыковой я в ближайшее время сам поговорю. Пусть, действительно, отдохнет несколько дней, раз дома проблемы.
— Спасибо, Иван Владимирович.
Я уже отвлеклась от разговора с психологом, потому что подошла к окну и увидела там в аллее нового клиента Зайцева. Он бродил туда-сюда и как-то настороженно осматривал кусты, а потом замер возле большой клумбы и долго стоял, глядя на цветы.
Я не придала значения этому случаю и вспомнила о нем, только выезжая из клиники после рабочего дня. По дороге шел высокий мужчина в светлых джинсах и голубой рубашке, а в руках у него был букет, похожий на те цветы, что росли у нас на клумбах.