— А что тут разглядывать? Я просто понял, что вы стараетесь сделать себя как можно менее привлекательной, чтобы не акцентировать внимания на пустяковом дефекте, который легко исправить. В общем, пока время еще есть, вы подумайте над моими словами, Дина Львовна. И еще подумайте — если все это вижу я, то ведь наверняка и еще кто-то увидит. Или видит уже, просто вы от этого отмахиваетесь, взращивая и лелея свой комплекс.
Он вернул зеркало на тумбочку и встал, развернулся к выходу и вдруг услышал негромкое:
— Спасибо вам, Семен Борисович…
— Пока еще не за что.
— Нет, уже есть. Поверьте, уже есть.
Инна
Всю ночь они с Алиной просидели в комнате Инны, обнявшись и то и дело начиная плакать и успокаивать друг друга. У Калмыковой внутри зашевелилось что-то похожее на надежду — может, дочь одумается и перестанет вести себя как капризный подросток? Мелькнула даже мысль — а может, рассказать ей все? Все, из-за чего их жизнь превратилась в череду сплошных переездов и смен места жительства? Но потом Инна поняла, что сейчас не время для таких признаний — отношения с дочерью по-прежнему висели на волоске, и то, что возникло у них сегодня ночью, нужно сперва укрепить, а потом уж…
Утром Алина вдруг собрала рюкзак и, даже не позавтракав, ушла из дома, пообещав, однако, вернуться вечером.
— Да не смотри ты на меня так, — попросила она уже с порога. — Я на работу иду устраиваться.
И Инна не нашла в себе мужества спросить, куда именно, побоявшись опять разрушить все.
Она разбудила Даню, отвезла его в лагерь, строго-настрого наказав ни с кем больше не говорить и ничего ни у кого не брать, а также не снимать часы, в которых было почасовое напоминание об инъекциях, проверила футляр со шприц-ручкой в его рюкзаке и вернулась домой. Нужно было чем-то занять себя до вечера, когда настанет время забирать сына, и Инна взялась за генеральную уборку.
Она стояла на подоконнике кухонного окна и цепляла на крючки выстиранную занавеску, когда увидела въезжающую во двор машину Аделины Драгун. Ярко-красную «мазду» трудно было перепутать, таких машин в городе, кажется, больше не было.
«Зачем она приехала?» — подумала Инна, спрыгивая с подоконника и на ходу пытаясь привести себя в порядок.
Звонок в домофон не стал сюрпризом, Инна даже не спросила кто, просто нажала кнопку и открыла замок на входной двери.
К ее удивлению, Аделина приехала не одна, а в сопровождении психолога, и Калмыкова испытала чувство неловкости — обещала ведь, что сперва зайдет к нему, а потом уж воспользуется краткосрочным отпуском, и не зашла. Но, судя по напряженным лицам вошедших, приехали они не из-за этого, и Инне стало совсем не по себе.
— Простите за вторжение, Инна Алексеевна, — произнесла Драгун, едва перенеся ногу через порог. — Но нам необходимо с вами переговорить.
— Конечно… проходите, пожалуйста. Я, правда, уборку затеяла, раз уж выходные… — сбивчиво пробормотала Инна, приглашая гостей в самую большую комнату.
Драгун присела на край дивана, Иващенко же расположился в кресле так, как делал это в собственном кабинете, Инна почему-то сразу вспомнила об этом.
— Скажите, Инна Алексеевна, фамилия Ларичева говорит вам о чем-то? — спросила Аделина, глядя на нее в упор, и Инна вздрогнула от неожиданности:
— Ларичева? Соня?
— Вы знакомы?
— Д-да, — с запинкой проговорила Инна, не совсем понимая, к чему Драгун задает такой вопрос и откуда вообще знает эту фамилию.
— И при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?
— Мы вместе работали в московской клинике. В одной хирургической бригаде. Соня — операционная сестра. Но близко мы мало общались, только в клинике. А… почему вы меня об этом спрашиваете?
— Инна Алексеевна, а после увольнения из клиники вы Ларичеву больше не видели? — проигнорировав вопрос Инны, задала свой Драгун.
— Нет. Я ведь уехала из Москвы сразу после увольнения, мне предложили работу…
— Что же это была за работа, ради которой вы бросили столичную клинику? И, кстати, почему вы скрыли от меня при устройстве, что год работали анестезиологом в городской больнице одного небольшого приволжского города?
Инна опешила:
— Но… я не думала…
— Инна Алексеевна, я отлично помню, как спрашивала вас об этом, и вы назвали последним местом работы московскую клинику пластической хирургии, а не городскую клиническую на Волге.
— Просто я думала, что год работы в обычной больнице… ну в общем…
— Инна Алексеевна, вы не волнуйтесь, Аделина Эдуардовна вас не обвиняет, — вмешался Иващенко. — Я, например, помню наш разговор об этом, вы сказали, что решили приехать в наш город после года работы в районной больнице, потому что почувствовали, что хотите вновь работать с пластическими хирургами.
— Я сказала вам и то, что в вашей клинике наверняка выше зарплата, а у меня двое детей, — вдруг ощетинилась Инна, чувствуя себя загнанной в угол.
Ей задавали вопросы, которые она никак не могла ни с чем связать, а всплывшая фамилия медсестры Сони Ларичевой всколыхнула в ней не самые приятные воспоминания, потянувшие за собой целую цепь неприятных умозаключений.
— Это не преступление — хотеть больше зарабатывать, — заметила Драгун.
— А что — преступление? Быть знакомой с Соней Ларичевой? Мы просто вместе работали.
— Вот об этом я и хотела вас подробнее расспросить. Дело в том, Инна Алексеевна, что каким-то образом Софья Ларичева оказалась в нашей клинике и была прооперирована, готовилась уже к выписке.
— В нашей клинике?! — ахнула Инна. — Но как?! Кто ее оперировал?
— Это не имеет значения. Вы знаете, по какому поводу она оперировалась?
— Я не уверена… но, думаю, что-то в области лица… ринопластика, блефаропластика, имплантация подбородка — что-то вроде этого, да?
Инна заметила, как переглянулись Драгун и Иващенко, и поняла, что сказала лишнее, но было уже поздно.
— То, что вы описали, похоже на оперативную смену внешности, Инна Алексеевна. А для чего простой медсестре такая сложная и кардинально меняющая всю жизнь операция? — произнесла Драгун.
— Я… я не знаю…
— А если учесть, сколько это стоит в условиях нашей клиники, возникает еще один вопрос — откуда у операционной медсестры такие суммы? И сейчас не хотите ничего сказать? Насколько я понимаю, вам тоже угрожает какая-то опасность, да, Инна Алексеевна? И связано это как раз с моментом вашей работы в клинике пластической хирургии. Вы прооперировали кого-то неудачно? Ваша бригада допустила ошибку, из-за которой кто-то пострадал или умер?
— Нет, нет! — вскрикнула Инна, и Аделина тут же зацепилась за это:
— Нет? Тогда почему из всей вашей бригады в живых остались только вы?
— Что?! Но… Соня… вы же сказали — она в клинике…
— Она в морге бюро судебно-медицинской экспертизы, потому что сегодня ночью ее кто-то повесил на крюке в котельной. Вам и теперь нечего нам сказать?
Инна закрыла лицо руками и опустилась на пол:
— Мне нечего сказать… я ни в чем не виновата.
Аделина
Всю дорогу до дома Калмыковой я пыталась выудить из Иващенко все, что он помнил из своих бесед с ней. Обычно невозмутимый Иван Владимирович сегодня тоже выглядел взволнованным, и это меня удивило.
— Все в порядке? — спросила я, выезжая с проселка на трассу.
— Предчувствие какое-то, — неопределенно сказал Иван. — Ко мне с утра приходил странный тип с половиной лица…
— Зайцев?
— Да, клиент Мажарова. Очень неуравновешенный тип, вспыльчивый…
— Ну немудрено, он травматик, к тому же бывший военный. Лицевое ранение, я так понимаю, получил где-то во время боевых действий. Такие часто бывают неуравновешенными.
— Нет, тут дело не в ранении и не в том, что он военный. Понимаете… вот что-то в нем такое было… опасное, что ли, — Иващенко защелкал пальцами. — Не знаю, какое слово подобрать… в общем, у меня осталось довольно странное впечатление.
— Мне казалось, вы давно привыкли к любым странностям наших клиентов.
— К странностям привык, а вот к ощущению опасности привыкать не хотелось бы. От этого человека в буквальном смысле пахло смертью.
— Вот не думала, что вы настолько впечатлитесь новостью о смерти.
— Какой смерти?
И тут я посмотрела на Иващенко с удивлением:
— А вы что, не в курсе? Я думала, что все уже знают.
— Знают о чем?
— О том, что в котельной нашли труп клиентки. Все утро следственная группа работала.
— Я все утро был в своем кабинете, у меня четыре клиента прошли один за другим, я всех принял, вышел прогуляться — а тут вы меня в машину запихнули.
— Та-ак… — я сжала руль пальцами. — Ладно, расскажу сама, — и мне пришлось вкратце пересказать Ивану всю историю с обнаружением повешенной клиентки.
Психолог слушал не перебивая, только все время постукивал пальцами по колену и в конце моего рассказа снял очки, вынул из кармана светлых джинсов кусочек мягкой замши и принялся натирать стекла.
— Похоже, у нас в клинике опять проблемы, — сказал он наконец, возвращая очки на переносицу. — Кстати… а вот этот Зайцев — он как к нам попал?
— «Позвоночный», — вздохнула я. — Старый институтский приятель попросил. Но вы ведь видели его лицо, там реальная проблема, не придерешься. И нижняя стенка глазницы деформирована, Матвей решил, что можно применить для операции новую методику. Я, между прочим, даже не сразу сообразила, а он…
— Так, ладно, я все понял. Возможно, я просто перегрелся, вот мне и мерещится. Давайте лучше о Калмыковой.
— Давайте. Я, собственно, вас и позвала с собой, чтобы легче было разговаривать. Мне кажется, что с вами ей будет легче.
Иващенко искоса посмотрел на меня:
— Но ведь она так ко мне и не пришла, хотя вы дали ей отгулы с этим условием.
— Возможно, она собиралась прийти сегодня.
— Аделина Эдуардовна, давайте честно — вы ведь в это тоже не верите. Инна Калмыкова — очень темная личность, если брать то, что мы обычно знаем о сотрудниках.