— Более того, — подхватила я, — сегодня я получила довольно противоречивую информацию с ее прошлого места работы. Представляете, оказывается, бригада, в которой работала Инна Калмыкова, за три прошедших года сократилась ровно до одной Инны.
— Это как?
— А вот так. Все, кто работал с ней, мертвы — включая обнаруженную сегодня в нашей клинике операционную сестру Ларичеву. Жива только Инна Калмыкова. Есть какие-то соображения?
Психолог молчал, глядя в лобовое стекло на дорогу. Я начала нервничать и от этого молчания, и оттого, что не могу никак обогнать плетущуюся впереди меня груженую «газель» — узкий извилистый участок трассы не давал такой возможности. Наконец дорога стала более-менее прямой и хорошо просматривалась, потому я быстро пошла на обгон и, вернувшись в свой ряд перед злосчастной «газелькой», немного успокоилась.
— Почему вы молчите, Иван Владимирович?
— У меня в голове что-то крутится… какой-то не то слух, не то сплетня… — пробормотал Иващенко, снова сняв очки и сжав двумя пальцами переносицу. — Я примерно год назад слышал от кого-то из знакомых нечто подобное… но не могу вспомнить.
— Нечто подобное? — переспросила я. — В каком смысле?
— Ну что-то вроде того, что в одной из московских клиник разом уволилась целая операционная бригада — не в один день, конечно, а с небольшими интервалами, а потом их начали находить мертвыми. И всегда смерть выглядела вполне естественно… И я не могу вспомнить, кто мне об этом рассказал.
У меня в голове тоже что-то закрутилось, как у Иващенко, но не потому, что я где-то слышала что-то подобное, а потому, что это вполне укладывалось в ту версию, что родилась у меня еще в клинике. Инна Калмыкова уходит из престижного места, сперва работает в небольшом городке на Волге, потом приезжает сюда, в родной город, а спустя два года в этом же городе погибает женщина, работавшая вместе с ней в Москве. Как-то многовато совпадений…
Разговор с Калмыковой тоже не приблизил меня к разгадке. Я чувствовала, что она что-то скрывает, хоть и напугана до предела, однако никаких рычагов, чтобы надавить и заставить признаться, у меня не было.
На парковке у дома Инны, когда мы ни с чем вышли из ее квартиры, Иващенко предложил рассказать все следователю, но этот вариант значился в моем списке последним. Если Калмыкова ни в чем не виновата, визиты в Следственный комитет ей ни к чему, похоже, у нее и так проблем достаточно.
— Я все-таки постараюсь ее разговорить, — задумчиво протянул Иван, правильно поняв смысл моего молчания. — Ее психологическое состояние внушает мне опасения, вы правильно сделали, что дали ей отгулы. Ей бы вообще пока в операционную не надо, тут я согласен с Матвеем Ивановичем.
— Но ведь она к вам не придет, разве вы не поняли?
— А не надо. Я сейчас вернусь и попробую заново, без вас. Не обижайтесь, Аделина Эдуардовна, но…
— Да я все понимаю, — отмахнулась я, открывая машину. — Хорошо, возвращайтесь, а я назад, в клинику.
— Я вечером вам позвоню.
— Лучше приезжайте, по телефону не хотелось бы.
Иващенко коротко кивнул и пошел назад к подъезду, а я села за руль.
В клинике все шло своим чередом, и это меня очень порадовало — паника всегда деструктивна. Операции шли по графику, персонал вел себя так, словно ничего не произошло.
По дороге в административный корпус мне попался Семен Кайзельгауз, и я вспомнила, что сегодня у него была вторая операция.
— Семен Борисович, — окликнула я, и он обернулся. — Ну как сегодня прошло?
— Вроде все в порядке. Только, знаете… мне кажется, что в клинике мало уделяют внимания послеоперационной реабилитации.
— В каком смысле? — удивилась я.
— Понимаете, Аделина Эдуардовна, вот, например, моя область. Я провожу операцию, меняю размер и форму груди — а что потом? Ну как потом клиентка приспосабливается к своему внешнему виду? Ведь он изменился, а значит, и она изменилась, правда?
— Семен Борисович, этот вопрос полностью в компетенции психолога. А вы вообще или конкретно о какой-то клиентке?
— Конкретно о сегодняшней. Понимаете, там очень запущенный психологический кризис. Она не принимает себя с подросткового возраста, заедает это, и в результате выглядит совершенно не так, как могла бы. И я уверен, что даже сегодняшняя коррекция не заставит ее пересмотреть свое поведение, — как-то удрученно произнес Кайзельгауз.
— Так поговорите об этом с ней.
— А я поговорил. И она вроде как согласна, но без поддержки, я уверен, сама ничего не предпримет. Человек привык жить так — и ему сложно будет изменить привычное течение жизни.
Я посмотрела на возвышавшегося надо мной Кайзельгауза с интересом:
— А вы, Семен Борисович, открылись мне с иной стороны.
— Можно честно? — вдруг спросил он, и я кивнула:
— Конечно.
— Я просто не хочу быть таким, как мой отец. Понимаю, звучит не очень красиво — о родителях надо говорить только хорошо. Но я не об отце, я о профессоре. Так вот, я понял, что не хочу быть таким, как он. Не хочу узнавать больного только по шву, не хочу видеть перед собой на столе только материал для операции.
— Вам понадобилось для этого уйти из отцовской клиники?
— Нет. Мне для этого понадобилось… — и тут он вдруг замолчал, покраснел и заторопился: — В общем, это неважно. Спасибо, что выслушали, Аделина Эдуардовна, мне пора… еще протокол писать, да и к клиенткам надо зайти перед уходом.
— Да, конечно, — я стояла в переходе до тех пор, пока широкоплечая высокая фигура Кайзельгауза не скрылась за поворотом.
Определенно, я не ошиблась, взяв его на испытательный срок, и, скорее всего, он его пройдет, тут сомнений быть не может. Хирург, не забывающий о пациенте в тот момент, когда его сняли со стола, подходил для работы в моей клинике идеально.
Но что он хотел сказать фразой «для этого мне понадобилось»? Явно что-то важное для него. Тогда почему передумал в последний момент? Опять какие-то тайны — ну сколько можно? Если еще и с Кайзельгаузом окажется связано что-то, не дай бог, криминальное, то я вообще не знаю… Неужели я настолько плохо разбираюсь в людях, что беру на работу кого угодно, лишь бы он умел виртуозно владеть скальпелем? И неужели прав Матвей, говоря, что меня совершенно не интересуют человеческие качества и жизнь моих врачей вне клиники? Что я сужу только по профессиональным качествам?
Выходит, я превращаюсь в мою мать… Она никогда не помнила, как зовут ее операционных сестер, но зато могла сказать, как именно они подают инструменты. Она не помнила имен и фамилий своих пациентов, но могла по виду наложенного ею шва назвать диагноз и методику операции. Похоже, я начала идти по этому пути и мне срочно нужно с него уходить, чтобы не стать такой, как мама. Я очень ее любила, но быть такой, как она, не хотела. Не хотела превратиться в безупречный механизм, проводящий блестящие операции.
Семен
Случайный разговор в переходе с Драгун всколыхнул в Семене неприятные воспоминания. Это было как раз то, что он так мучительно глушил в себе алкоголем. Семен запрещал себе думать, старался блокировать воспоминания, но иногда, вот как сегодня, они вырывались из-под контроля и начинали мучить его, как раньше.
С трудом заставив себя сосредоточиться на протоколе операции, Семен пытался отключиться от мыслей об отце. Он еще раз сходил к послеоперационным клиенткам, осмотрел обеих, поговорил и немного успокоился. Зашел на всякий случай и к клиентке, назначенной на операцию через два дня, убедился, что женщина находится в прекрасном настроении и в предвкушении от предстоящих изменений, и настроение его немного улучшилось.
Домой возвращаться не хотелось, и Семен решил проехаться в сторону озера, искупаться и немного побыть у воды, которая всегда его успокаивала.
В его излюбленном месте оказалось неожиданно многолюдно для рабочего дня, но Семен решил все-таки остаться, припарковал мотоцикл в небольшом лесочке, разделся и с разбега нырнул в воду. Плавал долго, пока не заныли плечи, только тогда Семен выбрался на берег и, отфыркиваясь, пошел к мотоциклу, вынул из бардачка походный коврик, расстелил и улегся, подставив тело солнечным лучам.
Неподалеку расположилась компания из молодых людей и девушек, явно студенты — Семен невольно прислушался и уловил пару знакомых фамилий преподавателей.
«Коллеги будущие, — вяло отметил он. — Везет — каникулы…»
Незаметно для себя он задремал и проснулся от чьего-то легкого прикосновения к плечу, вскочил, едва не придавив сидевшую возле него девушку.
— Сгореть не боишься? — прозвучал знакомый голос, и Семен, придя в себя окончательно, узнал Аню.
На девушке был ярко-синий купальник, на плечи наброшена полупрозрачная накидка, скрывавшая плечи и руки, голова повязана клетчатой косынкой, как банданой.
— Ты тут откуда? — спросил Семен, возвращаясь на коврик и садясь рядом с Аней.
— Отдыхаю — что, нельзя?
— Можно. А вчера чего психанула?
— Я не психанула… — Аня намотала на палец кончик накидки. — Просто… Ну, знаешь, как бывает — поцапалась с матерью, все раздражает…
— Понимаю… Только вот в следующий раз поаккуратнее с почти незнакомым мужиком, ладно? На моем месте мог оказаться кто-то менее уравновешенный.
— То есть мне повезло? — насмешливо уточнила она.
— Да, — кивнул Семен.
— Класс! — протянула Аня и попыталась встать, но Семен удержал ее за руку:
— Погоди. Ну что ты все время дергаешься? Неужели не можешь общаться нормально?
— А как это?
— Сядь, — он потянул руку девушки вниз, и Аня опустилась на коврик, поджав под себя ноги. — Вот, уже лучше. А теперь давай начистоту. Чем ты занимаешься по жизни?
— Это важно?
— Ты опять? Тебе кажется, что вот эта дерзость делает тебя взрослой? Нет. Она делает тебя как раз глупой малолеткой. А ты мне такой не кажешься.
— Слушай, ты вроде говорил, что хирург. А ведешь себя как воспитатель в колонии для малолетних.
— Что, доводилось общаться? — усмехнулся Семен.