— А сам как думаешь?
— Ну с тобой все ясно, — махнул рукой Семен и встал. — Мне надоело тратить время.
Он взял джинсы, натянул их и потянулся за футболкой. Аня перехватила ее и подала, примирительно проговорив:
— Ну, извини… это я так… по привычке.
— Плохая это привычка, надо избавляться. Ну что — в город поедешь или тут останешься?
— Поеду. Только рюкзак заберу, подожди минутку, — и она упорхнула куда-то в кусты, откуда по-прежнему доносились веселые голоса отдыхавших студентов.
Семен выкатил мотоцикл на тропинку и увидел, как к нему бежит Аня в джинсах и футболке, надетой прямо на купальник, на ходу заталкивая в рюкзак накидку и полотенце.
— Все, я готова! — объявила она, просовывая руки в лямки рюкзака. — Куда поедем?
— А куда ты хочешь? — спросил Семен, протягивая ей шлем.
— На гору.
— На гору? — удивился Семен. — Ну поехали.
Гора в их городе была одна, на самый верх вела недавно отреставрированная лестница, и со смотровой площадки на самом верху открывался совершенно потрясающий вид на город и окрестности. Особенно красиво там было ночью, когда горели фонари, но и днем тоже было, на что посмотреть. Это место считалось очень романтичным, туда часто забирались парочки и устраивали фотосессии.
Аня крепко обняла его за талию, прижалась всем телом, и Семен ощутил, как колотится ее сердце.
— Не боишься? — спросил он, и Аня отрицательно помотала головой в шлеме. — Ну погнали тогда.
На горе дул ветер, флажки, которыми вдоль перил была украшена лестница, трепетали так, словно вот-вот были готовы разорваться.
Семен накинул Ане на плечи свою куртку, и девушка утонула в ней, завернулась, как в большое одеяло. Они поднимались вверх, и Семену все время казалось, что Аня с каждым порывом ветра может сорваться и улететь, поэтому он подстраховывал ее сзади, едва касаясь рукой спины.
На смотровой площадке сегодня никого не было, Аня взялась руками за перила и перегнулась через них, рассматривая что-то внизу.
— Осторожнее, — предостерег Семен.
— Высоко тут, — сказала девушка, разворачиваясь к нему лицом. — Ты боишься высоты?
— Нет.
— Я тоже не боюсь. Мне нравится даже, когда под ногами вот так… весь город… — Она смотрела на Семена счастливыми глазами и как будто чего-то ждала. — А ты правда хирург?
— Правда.
— А работаешь где?
— В частной клинике за городом — знаешь?
— Слышала. И что же ты там оперируешь?
— А тебе не кажется, что теперь моя очередь задавать вопросы? Я ответил тебе на два, так что за тобой должок, — улыбнулся Семен.
Аня пожала плечами:
— Спрашивай. Но не очень надейся, что я скажу правду.
— Это почему?
— Жизнь у меня такая, — загадочно сверкнула глазами девушка.
— А-а… ну ладно. Так все-таки, чем ты занимаешься? Учишься, работаешь?
— Училась, но бросила. Теперь вот на работу хочу устроиться, но пока не знаю куда.
— А чего ж бросила?
— Не нравилось.
— А поступала зачем?
— Мать заставила, — скривилась Аня, кутаясь в куртку от очередного порыва ветра. — Знаешь, как иной раз родаки достают? «Надо учиться, образование получать, иначе будущего у тебя никакого не будет!» — словно передразнивая собственную мать, продолжила она. — А кто сказал, что будущее — это непременно высшее образование, особенно если тебе профессия поперек горла?
— Ну а ты сама чего хочешь?
— Это уже четвертый вопрос, кстати, — рассмеялась Аня, — но ладно, я отвечу, так и быть. Я хорошо рисую, правда хорошо, так все говорят. Хотела в академию искусств, но мать… — она закатила глаза, — «Что это за работа такая — художник? Разве это настоящая профессия? А жить ты на что будешь?» — ну с ума можно сойти.
Семен покачал головой:
— Тебя если послушать, складывается такое впечатление, что твоя мать — настоящее чудовище.
— Ну а то! — фыркнула Аня. — Сама не живет и мне не дает.
— В твоем примерно возрасте я так думал об отце.
— Что, тоже заставил учиться там, где ты не хотел?
— А я тогда не мог сказать, чего хотел. Все хотел — и ничего конкретно. И сейчас, между прочим, отцу благодарен за то, что он настоял, чтобы я в медицинский пошел. Работу свою люблю, утром встаю с удовольствием, а не с мыслями, что снова на каторгу. И, знаешь, иногда думаю, что, если бы отец тогда махнул рукой и выпустил меня в самостоятельное, так сказать, плавание, неизвестно еще, где и кем я был бы сейчас.
— Нет, ты определенно не по специальности работаешь, — вздохнула Аня, поправив сбившуюся от ветра бандану. — Все-таки воспитывать малолетних преступников тебе бы больше подошло — такие нравоучительные истории толкаешь.
Семен рассмеялся:
— Нет уж! Я вполне доволен своей работой.
— А что ты там все-таки оперируешь?
— Я пластический хирург.
— О, специалист по сиськам? — почему-то обрадовалась она, и Семен поморщился:
— Фу, ну что за глупости? Есть нормальное название — реконструктивная маммопластика или реконструкция молочной железы при помощи имплантов. Знаешь, что это такое?
— Знаю. Когда имплант вшивают.
— А в каких случаях это делают, тоже знаешь?
— Большей частью — когда телку ее размер не устраивает. Или когда ее папик ей операцию оплачивает.
Семен закрыл лицо рукой, давая Ане понять, что она опять сказала глупость.
— При раке молочной железы проводят полную ее резекцию. А как потом женщине жить, не думала? И она идет ко мне.
— Ой, можно подумать, при раке это важно! Там бы выжить — не до красоты.
— А вот удивишься, но многие не хотят сдаваться и красоты хотят тоже. Может, это и продлевает им жизнь.
— Нет, ты точно не ту специальность выбрал. Но еще не поздно получить второе образование — педагогическое.
— Так, все, мне надоело. Шутка, повторенная многократно, перестает быть смешной. Ты, кстати, не замерзла?
— Есть немного, — поежилась Аня. — Тут, конечно, клево, но ветер сегодня…
— Ну поехали отсюда тогда. Ты голодная? — спросил он, подавая ей руку, чтобы подстраховать при спуске по лестнице.
— Поела бы.
— В «Коня»?
— Куда? — не поняла девушка, и Семен, посмеиваясь, объяснил:
— Ну в бар, где мы с тобой так неудачно познакомились. Говорят, ты туда часто заглядываешь, даже моим телефоном интересовалась.
Аня не смутилась, перекинула за спину хлеставшие ей по лицу волосы и заявила:
— Мог бы и сам дать, раз уж в квартиру приводил.
— Так, стоп. Никто тебя никуда не приводил — ты сама пришла, ночевать негде было, помнишь? Кроме того…
— А кроме того, ты ко мне пальцем не прикоснулся, я помню, — перебила она. — Ладно, не злись, я больше не буду…
И они поехали в «Железного коня», чтобы успеть до того, как там станет не протолкнуться от желающих.
Инна
Когда в домофон снова позвонили, Инна даже не подумала, что это мог быть Иващенко, потому, услышав его голос, удивилась:
— Иван Владимирович? Это вы?
— Да, Инна Алексеевна, откройте, пожалуйста.
Инна нажала кнопку, открывая подъездную дверь, и отодвинула задвижку замка на двери квартиры.
Иващенко возник на пороге через пару минут:
— Извините меня, Инна Алексеевна, но мне показалось, что вам необходима моя помощь, — заявил он, входя в квартиру.
Инна оперлась спиной о косяк двери, ведущей в комнату, и пробормотала:
— А… как вы узнали?
— Я давно за вами наблюдаю, и ваше поведение уже несколько дней кажется мне критическим. Вы выглядите как человек, у которого что-то случилось.
Инна хотела возразить и уже открыла рот, как зазвонил ее мобильный.
— Простите, я отвечу. Вы в комнату проходите пока, — сказала она, беря трубку. — Алло.
— Инна Алексеевна? — раздался в трубке женский взволнованный голос.
— Да, это я.
— Я Анастасия Ивановна, директор детского лагеря. Скажите, ваш сын Даниил сейчас дома?
У Инны что-то ухнуло внутри:
— Нет.
— Это точно? Вы сейчас дома, можете посмотреть?
— Я дома… Нет, это точно, и моего сына здесь нет. А почему… — она вдруг начала волноваться, машинально села на табурет и схватилась рукой за стену.
— Дело в том, что Дани нет в отряде с самого обеда, вот мы и подумали, что он мог уехать домой…
— Что?! Уехал домой?! Сам?! Из загородного лагеря?! — закричала Инна. — Как это могло произойти?! Вы хоть полицию вызвали?! Я немедленно приеду!
Она сбросила звонок и заметалась по квартире, не соображая, что именно и в какой последовательности стоит делать сейчас.
— Инна Алексеевна, в чем дело? — Иващенко, о котором она мгновенно забыла, вышел в коридор и с удивлением наблюдал за тем, как она бесцельно бегает из комнаты в комнату.
— Простите, Иван Владимирович, мне сейчас не до бесед… вы не могли бы уйти? — выпалила Инна, выхватывая из шкафа первые попавшиеся джинсы и футболку.
— Так что все-таки случилось? Вдруг я могу помочь?
— У меня сын пропал из лагеря! — заорала Инна, перестав контролировать эмоции. — Восьмилетний мальчик ушел из загородного лагеря еще в обед, понимаете?! У него сахарный диабет, он на инсулине! Мало ли что может случиться!
— Так, спокойно, — Иващенко перехватил ее за руку, остановил и, развернув к себе лицом, твердо произнес: — Паника — не лучший помощник. Сделайте глубокий вдох носом, а потом резкий выдох через рот! Быстро! — его голос подействовал на Инну как-то отрезвляюще, она подчинилась, сделала несколько вдохов и выдохов и почувствовала, что в голове немного прояснилось. — Вот так, хорошо. Теперь одевайтесь, мы поедем в лагерь вместе. У вас есть свежие фотографии сына?
— В телефоне, — бросила Инна, прячась за дверку шкафа и пытаясь попасть ногой в штанину джинсов.
— Отлично, они пригодятся. Постарайтесь держать себя в руках, Инна Алексеевна, вам придется сесть за руль самой, потому что я машину не вожу, а дорожно-транспортное происшествие сейчас не лучший способ найти вашего сына, — сказал Иващенко, и Инна вдруг совсем некстати вспомнила, что психолог был единственным, кто приезжал на работу на такси — машины у него не было.