— Я… я в порядке, — пробормотала она. — Хотя нет, вру — я не в порядке, я в ужасе… — добавила она севшим голосом.
— Зря. Ваше волнение не поможет найти ребенка, а вам ведь придется сейчас с полицейскими разговаривать. Вы должны быть сосредоточенной и собранной, только так сможете помочь им в поиске сына.
— Я… я благодарна, что вы предложили помощь… мне сейчас понадобится кто-то с трезвой головой… — бормотала Инна, скидывая в сумку документы, телефон, ключи и кошелек. — Как назло, дочери опять нет…
— Не стоит ее пока волновать, — сказал Иващенко, открывая дверь квартиры. — Возможно, мальчик уже нашелся.
— Но тогда мне бы позвонили — верно? Или…
— Давайте будем надеяться на лучшее, — он выпустил ее из квартиры, захлопнул дверь и нажал кнопку вызова лифта.
Сев за руль, Инна почувствовала, как дрожат руки, и снова сделала несколько вдохов и выдохов и только после этого вставила ключ в замок зажигания.
Всю дорогу до лагеря Иващенко задавал Инне вопросы, на которые она отвечала машинально, даже не думая, что говорит, — ей было не до конспирации, из головы не выходила мысль о сыне, о том, что с ним может произойти. Когда же, остановив машину у ворот лагеря, Инна поняла, что наговорила, было поздно. Она уронила голову на руль и прошептала:
— Я вас очень прошу, Иван Владимирович, никому об этом не говорить. Я и так постоянно живу с ощущением опасности, а теперь еще и сын пропал… Я не переживу, если он… если с ним…
— Успокойтесь, Инна Алексеевна, — ободряюще потрепал ее по плечу психолог. — Я уверен, что с вашим сыном все в порядке, и он просто убежал — такое бывает, я сам пару раз из лагеря сбегал в детстве, это же так весело, приключения…
— Приключения? — уцепилась за это слово Инна, подняв голову. — Ну конечно! Конечно, приключения! Мы вчера с ним «Детей капитана Гранта» дочитали…
— Ну вот и причина, — улыбнулся психолог. — Наверняка возомнил себя путешественником и рванул на поиск сокровищ.
К воротам уже спешила взволнованная женщина лет сорока в светлой длинной юбке и кружевной кофточке с короткими рукавами, за ней — воспитатель отряда, в котором отдыхал Даня, и пара охранников. Инна вышла из машины, снова глубоко вдохнула и выдохнула и пошла им навстречу, успев заметить, что Иващенко тоже идет за ней.
— Инна Алексеевна! — сразу закричала воспитатель. — Я не понимаю, как такое могло случиться! Мы после завтрака отрабатывали задания для похода, все дети были у меня на глазах… потом еще песню репетировали, Даня тоже был на месте, он в первом ряду стоит, все время был передо мной… а в столовой на обеде я поняла, что кого-то не хватает… — Она всхлипнула, поднеся к лицу скомканный платочек. — Я сразу к воротам побежала, объявили поиск по лагерю… все уголки обыскали…
Инна повернулась к охранникам:
— А тот мужчина, что был здесь вчера… он не появлялся?
— Точно нет! — категорически заявил один из охранников — тот самый, с которым Инна спорила вчера. — Я бы обязательно заметил, вы ведь предупредили. Нет, его не было.
— Его не было — а кто был? — вмешался вдруг Иващенко, и все с удивлением уставились на него.
— Не понял, простите… — пробормотал охранник, и психолог повторил:
— Если не было того, о ком спросила Инна Алексеевна, то кто был? Вы невольно акцентировали внимание, сказав «его точно не было», значит, был кто-то другой?
Охранник изумленно оглядел стоявшего чуть в стороне Иващенко и сказал:
— Терся тут мужик какой-то запойного вида, ну я его шуганул — нечего у детского лагеря ошиваться. Ну он и ушел.
— А как он выглядел? — спросила Инна, но ответить охранник не успел — подъехали вызванные директором лагеря полицейские и как-то сразу взяли всех в оборот, так что Калмыкова не успела получить ответ на свой вопрос — ей пришлось самой отвечать на многочисленные вопросы полицейского.
— А ваш бывший муж? — спросил под конец опроса пожилой капитан, и Инна вздрогнула:
— Нет-нет… что вы…
— Ну в большинстве случаев как раз бывшие супруги похищают своих детей.
— Это исключено.
— Почему?
— Он отбывает наказание где-то на Севере.
— Так… — заинтересовался капитан. — Фамилия, имя, отчество, статья?
— Залевский Антон Данилович, статья, кажется, сто одиннадцатая… — пробормотала Инна, понизив голос и очень надеясь, что никто, кроме капитана, этого не слышит.
— Тяжкие телесные, повлекшие утрату жизненно важных функций? Это что же такое было?
— Он… — Инна смешалась, оглянулась испуганно по сторонам. — В общем, это не имеет отношения к исчезновению Дани, я уверена. Антону сидеть еще больше года, ему дали четыре, так что он не мог.
— Для условно-досрочного по такой статье вполне, — возразил капитан, записывая ее слова. — Я проверю на всякий случай, мало ли. Фотографии сына есть у вас?
— Да, в телефоне, — с облегчением выдохнула Инна, радуясь, что разговор свернул с неприятной темы.
— Вот мой номер, перешлите, пожалуйста, несколько самых свежих.
Инна открыла галерею и вдруг поймала на себе взгляд Иващенко. Тот укоризненно качал головой, как будто услышал все, что она сказала капитану, и выражал свое неодобрение.
«Похоже, я и об этом успела ему рассказать», — с тоской подумала Инна. Но сейчас ей было не до жалости к себе и даже не до страха за свою дальнейшую карьеру в клинике — пропал сын, и только об этом она могла думать.
Аделина
Я вернулась домой одна, Матвея вызвали в институт — какие-то формальности.
Наскоро сообразив ужин, я, повинуясь какому-то внутреннему зову, вынула с верхней полки шкафа в кабинете один из дневников матери — тот, где она иногда записывала свои мысли о личном, о нас с братом, об отце. Это была самая тонкая тетрадка из всех, и это лишний раз свидетельствовало об истинных ценностях моей мамы. Медицина и наука были для нее на первом месте, самым главным делом ее жизни, а мы — лишь сопутствующими факторами, зачастую мешавшими ей в карьере.
Меня давно перестало обижать то, как мама вроде бы в шутку называла нас с братом «врачебными ошибками», имея в виду, что без нас ей было бы куда проще и легче двигаться по сложному пути женщины-хирурга, ученого и разработчика новых технологий операций.
Но вот эта тетрадка в клетчатой потертой обложке иногда открывала мне мою маму совсем с другой стороны. Она страшно переживала, когда мы болели — как любая мать, беспокоилась, что не может уделять нам много времени, и я вынуждена была вырасти куда раньше, чем должна бы. К счастью, она так и не узнала, как ее любимец Николенька в свое время едва не угробил и себя, и меня, и мою клинику пристрастием к азартным играм, а не то, я в этом была уверена, обвинила бы себя в этом.
Сегодня мне захотелось найти в этой тетрадке что-то о себе, что-то такое, что даст мне понять — нет, я не такая, как мама. Она никогда не считала меня даже способной, а не то что талантливой, и только в самом конце, когда болезнь Альцгеймера уже не выпускала ее из своих лап, совершенно стерев из памяти людей, события, места, мама в момент просветления обняла меня и сказала совершенно осмысленно:
— Я очень тобой горжусь, Аделина.
Это была единственная похвала в мой адрес, высказанная мамой вслух…
Я со временем перестала ждать ее одобрения, перестала надеяться, что она признает за мной право на профессию, на то, что я достойна стоять у стола со скальпелем в руке. В какой-то момент я вдруг осознала, что если подчиню этому свою жизнь, то не смогу сделать ничего толкового, ничего достойного. И мне стало легче — как будто я перестала соревноваться с собственной матерью, хотя никогда и не делала этого.
Забравшись с ногами на диван, я открыла тетрадь и, увидев мелкий мамин почерк, почему-то почувствовала, как щиплет в носу. Прошло много лет со дня ее смерти, но иногда на меня вот так накатывала тоска. Нет, мы с мамой никогда не были особенно близки, да что там — вообще не были, но я очень ее любила. Родителей любят безусловно, просто потому, что они — родители. Мама — это мама, она всегда самая красивая, самая добрая, самая лучшая.
«Аделина не радует. Я так надеялась, что она унаследует от меня хоть что-то, но нет. Она заурядная, такая же, как Эдуард. Будет лучше, если она выберет какую-то простую профессию. Не знаю — на парикмахера выучится или что-то такое. Но в медицине ей делать нечего».
Запись была датирована тем годом, когда мне исполнилось пять лет. Пять лет — и мама уже была уверена, что из меня никогда не получится врач. А что я должна была демонстрировать ей в этом возрасте? Препарировать лягушек? В то время я их отчаянно боялась, визжала не своим голосом, если вдруг в деревне у бабушки такая зеленая страшилка вдруг выскакивала мне под ноги из-под камней у колодца, например.
Мама всегда мерила меня какой-то ей одной ведомой линейкой, не применяя ее, однако, к Николеньке, уж не знаю почему. И эта невидимая линейка всегда выдавала один и тот же результат — не способна, не может, не станет. В более маленьком возрасте я очень страдала от этого, но, вырастая, поняла, что это глупо и бесполезно. Мама сама преподала мне этот урок — никому ничего не доказывай, и я придерживаюсь этой заповеди до сих пор.
— Деля! Деля, ты где? — раздался в коридоре голос Матвея, и я, сунув тетрадку под подушку дивана, вышла в коридор.
— Я в кабинете была. Даже не слышала, как ты вошел. Все в порядке?
— Да, там в ведомостях третьего курса какая-то путаница вышла, разбирались, — муж на ходу чмокнул меня в щеку, направляясь в ванную. — Из клиники новостей нет?
— Нет. Невзоров обещал держать в курсе, но ты ведь знаешь… Я Ивана жду, он остался у Калмыковой, хотел поговорить.
— Да? О чем?
— О том, что она при мне не пожелала сказать, — я сняла с крючка полотенце и протянула Матвею.
— Не удалась твоя игра в детектива? — посмеялся муж, вытирая руки. — Ужином-то накормишь? Или в кулинара играть настроения не было?
— Ужином накормлю. Знаешь, что мне не дает покоя? Калмыкова на собеседовании не упомянула работу в обычной больнице, хотя в трудовой такая запись есть. Почему?