— Могла подумать, что тебя работа в непрофильной клинике может подтолкнуть к решению не брать ее, — садясь за стол, сказал Матвей.
— Что за чушь? Она анестезиолог, а не хирург, какая разница, где она наркоз давала? Это мало чем отличается, так ведь?
— Так. Но это не отменяет желания Калмыковой понравиться тебе.
— Матвей… Ну я мужчина, что ли, чтобы она мне нравилась? Кстати… а тебе никогда не казалось странным, что она довольно громко говорит? И все время старается встать так, чтобы видеть лицо собеседника? — вдруг вспомнила я, замирая с ложкой над сковородой.
Матвей нахмурился:
— Слушай… а ведь правда. Меня иной раз это здорово раздражало — как будто она старается громким голосом свою мысль пояснее донести.
— Так делают люди с нарушением слуха.
— Да, ты права… Но надо спросить еще у кого-то, мы с тобой можем быть предвзяты.
Мы уже закончили ужинать и собирались пить чай, когда раздался звонок в домофон — это приехал Иващенко.
Впервые за все время я видела Ивана в таком возбужденном состоянии — обычно наш психолог был чуть вялым, отстраненным и каким-то даже несобранным. Сегодня же он буквально влетел в нашу квартиру и с порога заговорил, не тратя время на этикетные расшаркивания:
— Вы были правы, Аделина Эдуардовна! Калмыкова замешана в чем-то, и теперь ей мстят!
— Стоп-стоп! — прервал его Матвей. — Давайте-ка за стол, Иван Владимирович, за чаем спокойно поговорим. Чувствую, новости у вас интересные.
— Интересные?! Да это криминальный сериал, если хотите знать! — послушно подчиняясь руке Матвея, подталкивавшей его в сторону кухни, продолжал Иван. — А сегодня у Калмыковой пропал сын.
— Как… пропал?! — выдохнула я, в одну секунду представив, что испытала в этот момент Инна.
— В лагере. Он там отдыхает со своей секцией плавания. И примерно в обед воспитатель отряда обнаружила, что мальчика нет. Она позвонила Калмыковой в тот момент, когда я к ней поднялся — ну вы помните, Аделина Эдуардовна, вы поехали в клинику, а я решил вернуться? — обернулся Иващенко ко мне.
— Да-да… и что? Мальчик нашелся?
— Пока нет. Поиски организовали, там полиция и отряд добровольцев. Я тоже хотел с ними, но Инна Алексеевна очень просила не вмешиваться. Кстати, пока мы с ней ехали в лагерь, она очень много мне рассказала. Я понимаю, что воспользовался ее состоянием, но… В общем, Аделина Эдуардовна оказалась права. А я вспомнил, о чем речь, — обхватив кружку с чаем, которую я поставила перед ним, проговорил Иван. — Три с небольшим года назад было довольно громкое дело — пропала жена депутата Сурикова. Он рвал и метал, поднял на уши всех… а потом хирургическая бригада одной из пластических клиник вдруг в полном составе увольняется, а через некоторое время в Подмосковье находят труп Влада Локтева, хирурга.
— Вообще не вижу связи, — поморщилась я. — И ничего не понимаю — при чем тут депутат этот и жена его?
— Да говорят, что она сбежала с любовником, а тот решил ей скоренько внешность сменить. Но это не точно, так — на уровне слухов. Но фамилию Локтева сегодня называла Инна в своем монологе, несколько раз называла, понимаете? И про смерть его упомянула тоже. А откуда ей об этом знать?
— В одной клинике работали. Мог кто-то из бывших коллег сказать, — пожала я плечами.
— Нет, — замотал головой Иващенко. — Она совершенно конкретно произнесла фразу «А потом я увидела фото мертвого Локтева» — я это очень четко запомнил. Фотографию, понимаете? Значит, кто-то ей прислал? И о чем это говорит? — Иван обвел нас победоносным взглядом и сделал большой глоток чая, обжегся и закашлялся.
Матвей встал из-за стола и переместился к окну, чуть приподнял римскую штору:
— О чем угодно.
— То есть как?!
— Да вот так, Иван Владимирович, — Матвей развернулся и, опираясь на подоконник, продолжил: — Что угодно это может значить. Но то, что Калмыкова работала в этой бригаде, факт. Однако мы не знаем, как умерли остальные. Ну, допустим, Локтев. Ведь он мог стать случайной жертвой?
— Случайной жертвой падения в серную кислоту? — взвился Иван. — Калмыкова сказала — на фото были останки, его буквально растворили! «Случайно!»
— Так, все, мальчики, разошлись, — примирительно сказала я. — Матвей, Иван Владимирович прав. Случайно искупаться в серной кислоте невозможно, если только не планируешь так из жизни уйти. А про остальных нам что-то известно?
— Известно, — кивнул Иван. — Я ведь еще и справки навел, пока к вам из лагеря на такси ехал. Мой двоюродный брат работает в центральном аппарате МВД, пришлось побеспокоить.
— Надо же… а я не знала, что у вас такие родственные связи имеются, — заметила я, удивившись, как за столько лет довольно тесного общения с Иващенко умудрилась не знать такого.
— Вы, Аделина Эдуардовна, не обижайтесь, но вас другие люди вообще мало интересуют — если только вы их на стол взять не собираетесь, — сказал Иван, и я увидела, как прячет улыбку Матвей. — Так вот… братец мой двоюродный рад, конечно, не был, но информацию подбросил. Второй хирург повесился в гараже своего родственника, сестра-анестезистка вскрыла вены в съемной квартире. Ну оставались операционная сестра Ларичева — ее, как выяснилось, нашли сегодня в нашей котельной, и Инна Алексеевна Калмыкова.
— И она, к счастью, жива и здорова… — пробормотала я.
— Но у нее пропал сын, — напомнил Матвей, возвращаясь за стол. — А есть ведь, кажется, еще и дочь?
— Да, дочь-студентка, лет девятнадцати. Судя по всему, очень проблемная девочка, — сказал Иван, допивая чай. — На момент пропажи сына Инна Алексеевна не могла с ней связаться, при мне несколько раз звонила. Но телефон не отвечал. Скорее всего, девчонка часто не ночует дома.
Теперь я встала из-за стола и заходила по кухне. Опять меня угораздило вляпаться в историю… Мало мне было проблем с Ульяной Ненашевой… Определенно, я утратила способность разбираться в людях.
— Мне не дает покоя тот год ее работы на Волге, — сказала я, глядя на Иващенко. — Не прольете свет, случайно?
— Да там ничего криминального, — отмахнулся Иван. — Калмыкова потеряла слух, практически оглохла на левое ухо, делала тимпанопластику и пластику слуховых косточек, у нее подруга — ЛОР-хирург. Потом действительно немного работала анестезиологом в городской больнице.
— Ясно. Хотела скрыть, что плохо слышит — видимо, слух окончательно так и не восстановился, — пробормотала я. — Ну хоть тут ничего криминального… Слушайте, Иван, а как вы из нее все это выудили, а?
— Задавая определенные вопросы. У Калмыковой нервы на пределе, она напугана, даже не заметила, как язык развязался. Ей бы, конечно, в стационаре полежать, подлечиться…
И тут у меня зазвонил мобильный. Я взяла трубку — это оказался дежуривший сегодня Филипп Басалаев:
— Аделина Эдуардовна, добрый вечер. Извините, что беспокою, но у нас ЧП.
— Что случилось?
— Пропал клиент.
— Как это — пропал? — не поняла я.
— На вечернем обходе отсутствовал и до сих пор не появился. Я решил сперва вам позвонить.
— Правильно. А… чей клиент?
— Матвея Ивановича. — И почему-то я сразу поняла, как его фамилия.
Семен
— Значит, так, подруга, — сказал Семен, когда они с Аней вышли из «Железного коня» за пять минут до закрытия. — Мне завтра на работу, поэтому сейчас я тебя отвезу домой. И не спорь! — предвосхитил он возмущенный Анин возглас. — Хватит заниматься ерундой, ты должна дома ночевать, даже если у тебя с матерью отношения натянутые. Хочешь, объясню почему?
— Ты ведь объяснишь, даже если я откажусь?
Семен рассмеялся:
— Ох и ершистая ты девка… Немудрено, что с матерью цапаешься. Так вот. Сейчас ты не понимаешь, но со временем будешь очень жалеть о том, что грубила матери, не слушала ее. Ты поймешь, что мать хочет тебе только добра — пусть даже не такого, как ты его видишь. Ты будешь смотреть на то, как твоя мама становится старенькой и потихоньку начинает зависеть от тебя. И тебе будет стыдно за себя сегодняшнюю. Не рви, Анька, матери нервы, — Семен договорил и вдруг заметил, что Аня плачет, закрыв лицо руками. — Эй… ты чего? Что случилось-то?
— Мама… — захлебывалась Аня. — Мамочка… — она начала лихорадочно копаться в рюкзаке и наконец выхватила мобильный, включила его — и тут же посыпались сообщения о пропущенных звонках. — О господи… Погоди, я сейчас, — она буквально отпрыгнула в сторону и начала набирать номер: — Мама! Мама, ты звонила? Я случайно телефон отключила… не сердись… Что?! Как это?! Я сейчас приеду домой, мамочка, ты только не волнуйся, все будет хорошо!
Семен наблюдал за девушкой с удивлением — он впервые видел ее такой растерянной, даже испуганной, совсем подростком.
— Ты можешь отвезти меня домой? — попросила она, бросая в рюкзак мобильный. — Только скорее, ладно?
— Что-то случилось?
— Не спрашивай, просто отвези меня! — вскрикнула Аня, нетерпеливо топнув ногой, и Семен поднял руки:
— Все-все, садись, поехали. Адрес говори.
Она назвала адрес — где-то в новостройках на другом конце города, Семен завел мотоцикл, и они выехали переулками на объездную трассу.
До дома, где жила Аня, добрались минут за пятнадцать — длинная панельная десятиэтажка на девять подъездов стояла полукругом, частично огораживая большой двор с детской площадкой. Парковка была забита, и Семен припарковал мотоцикл прямо под козырьком подъезда у входа в шахту мусоропровода.
— Спасибо, что довез, — пробормотала Аня, протягивая ему шлем, но Семен слез с мотоцикла:
— Нет уж, подруга, я тебя провожу и на руки матери сдам, так надежнее.
— Не надо! — запротестовала Аня, но Семен крепко взял ее за руку:
— Тихо, я сказал! Идем.
— Ну идем, если смелый…
Они поднялись в лифте, и Аня вынула из рюкзака связку ключей, открыла дверь и сразу кинулась в квартиру:
— Мама! Мамочка, это я! Где ты?
— Ты одна? — раздался из глубины квартиры женский голос, показавшийся Семену смутно знакомым.