н не поторопился. Значит, не ждет… Или… Или ему надо, чтоб Анна взяла все на себя? Она еще раз прислушалась, но было тихо. Тогда Анна вышла в коридор. Дверь в туалет была не закрыта, свет там не горел и первое, что Анне пришло на ум: она не слышала, как он вернулся в кабинет. «Прокрался как!» - недобро усмехнулась она, чувствуя, как начинает в ней закипать гнев. Еще бы! Она ждет его для разговора, а он прокрался, прокрался, прокрался…
Анна пошла в кабинет, потому что все: кончилось молчание! «Звонила та… Что ты себе думаешь?» Неожиданно она вспомнила слово, гадкое, бранное, когда-то в детстве им дразнили Алексея. Ей рассказала эту историю его мать, когда однажды они попали на распродажу галош. Это было время, когда все уже перешли на микропорку, галоши объявили вчерашним днем, и тогда в универмаге на Каланчевке их стояла тьма-тьмущая, и пряно, остро пахло резиной. Вот когда свекровь почему-то заплакала и рассказала ей историю, которая была в сорок втором году. «Только никогда, никогда, Анечка, не говори об этом Леше… Я уже казнюсь, что тебе рассказала… Но их так много, этих проклятых галош, а мы тогда не знали, как вывернуться, чтоб расплатиться… Какой ужас эта война - не только в большом, но и в малом».
Конечно, она ничего не сказала Алексею. Сколько лет прошло - не сказала. А тут это слово повисло на кончике языка, не было сил его сдержать, и она, распахнув дверь в кабинет, крикнула:
– Ты!….!
В кабинете никого не было.
Слово достигло ушей Алексея Николаевича, когда он выбирался наконец из своих горьких воспоминаний, радуясь, что время коммуналок прошло.
И тут он вновь услышал это слово. Он поднял руки, чтоб закрыть уши, и упал лицом вперед.
Вика позвонила ровно через час. Занято, занято, занято… Она села на диван, поставив телефон рядом, и стала набирать номер сначала через десять минут, потом через пять, потом все время, без перерыва. Было занято, а диск сломался.
Анна не закричала, не испугалась, не удивилась. Все ее эмоции кончились с тем самым словом, которое она бросила в мужнин кабинет. Она была пуста, разрежена, и все, что в ней могло возникнуть, начиналось теперь с нуля. Она вытащила из туалета Алексея Николаевича и положила его в коридоре на пол. Сбегала за подушкой и подложила ему под голову. Потом стала делать искусственное дыхание. Вспомнила - подушка в этих случаях не нужна, и убрала ее. Она истово выполняла все необходимые движения и хоть признаков жизни Алексей Николаевич не подавал, никаких сомнений в том, что он жив и будет жить, у Анны не было: у него простой обморок.
Анна уже забыла и про крик, и про то, что ждала разговора, она просто была уверена, что никакого разговора теперь уже и не потребуется, что сейчас он придет в себя, и она отведет его в их общую спальню. Уложит и скажет: «Кабинетная эпоха закончилась». Анна продолжала делать искусственное дыхание изо рта в рот, когда пришла Ленка. Вот она-то и закричала, и испугалась. И стала звонить в «неотложку», вопя на мать, что та до сих пор этого не сделала.
– У него спазм, - сказала Анна. - И у меня был в школе. Отошло…
Вика починила диск. Она умела действовать плоскогубцами, отверткой, сама чинила утюги и пробки, сама меняла лампы в приемнике и прокладки в кранах. Поэтому со скрипом, медленно, но диск все-таки стал у нее поворачиваться, и она набрала номер. К телефону никто не подошел. Можно было что угодно представить, слушая эти невыразительные гудки: орет телефон - а они все втроем ждут, кто к нему подойдет. Если так, то, значит, была какая-то ситуация, после которой к телефону не подходят.
Представила и другое - Анна с мясом вырвала проводку у телефона после ее звонка. И теперь она может звонить туда до посинения.
А может, совсем другое? Помирившаяся семья пошла пить к соседям чай, сидят, прихлебывают, говорят о положении в стране, а она тут переживает - идиотка с отверткой…
«Скорая» приехала через десять минут. Анна дышала, как паровоз, Ленка тихонько, как побитый щенок, повизгивала, Алексей Николаевич лежал на полу в коридоре. Врач не задержался возле него, а велел сделать укол Анне, потом куда-то позвонил, потом Алексея Николаевича накрыли с головой…
Вика задремала с телефоном в руках. Ей снилось чаепитие у соседей Алексея. У всех губы в глазированных пряниках, крошки блестят и сыплются. Блестят и сыплются… Будто и она пришла. И ей тоже дали пряник, но самый твердый, самый каменный. Дали и смотрят, как она будет от него откусывать…
– Это бессмысленно, - сказал врач. Но Анна была так решительна, что он не стал с ней спорить. Пусть съездит. Будет знать, откуда забирать…
…Вика не стала откусывать от пряника, а бросила его назад, в тарелку. Бросила с вызовом, громко. Так громко, что проснулась - в руке телефонная трубка, и она держит ее на рычаге. Снова набрала номер, и снова никто не подошел. Она поставила телефон на место, отнесла отвертку в ящик для инструментов и пошла стирать замоченные платки.
Ей вдруг показалось, что на этом все у нее с Алексеем и кончилось. Это было глупо, потому что вывод делался из ничего - разве звонки без ответа можно принимать в расчет? Но мысли эти не покидали ее. Тогда она успокоила себя тем, что несчастья не предугадываются, они сваливаются на голову…
«…Ничего, ничего я не могла себе представить тогда, когда уходил Федоров. Я сидела и обуживала ему рубашки, а он сказал: не надо. «Надо! Надо, - сказала я, - теперь не носят широкие». А он снял с антресолей громадный чемодан и стал застилать его внутри газетой. «Зачем он тебе? - спросила я, - мы же потеряли от него ключи». - «Неважно», - ответил он и стал складывать туда свои обуженные и необуженные рубашки. Я же продолжала сидеть, совершенно ничего не предполагая. Я даже сказала ему, что чемодан настольной большой, что нет у него такого количества рубашек, чтоб заполнить его хотя бы вполовину. Федоров вздохнул, потом подошел ко мне и сел напротив. «Мне жаль, - сказал он, - но давай выживем достойно, а?» До меня и тут не дошло, то есть дойти-то дошло, я просто не поверила… В общем, это было как снег на голову. Несчастья приходят только так…»
Анну и Ленку привезли обратно тоже на «скорой»: был вызов в соседний дом, и их взялись довезти. Бригада была другой, молодой, веселой, все грызли яблоки. «Вас где скинуть?» - спросил шофер. Анна не поняла вопроса, ответила Ленка. «Побыстрее!» - поторопил их шофер, когда Анна вдруг замешкалась.
Ленка потянула мать за руку: «Идем же, идем!»
«Нет! - сказала себе Вика. - У них что-то с телефоном, а я распустила нервы…» Она повесила платки, смазала руки кремом и подошла к аппарату.
– Да! - услышала она резкий голос Ленки.
– Простите, - сказала Вика, - за поздний звонок. Алексея Николаевича можно к телефону?
– Папа умер, - ответила Ленка. - Алексей Николаевич умер, - повторила она.
Анна решила - хоронить мужа из дома. Ей советовали этого не делать, и хлопотно, и накладно, и тяжело, а главное - давно никто так не поступает. Хоронят прямо из морга - быстрее и проще. Издательство предложило устроить панихиду в клубе, с караулом и прочими атрибутами, у них все это есть, не первый покойник и не последний, увы. Но Анна уперлась: из дома. И никаких караулов - муж умер, а не генерал.
В ту первую ночь, когда Ленка вытащила ее за руку из «скорой», а потом властно привела домой, раздела и уложила, Анна все и решила. Сначала она лежала и ничего не понимала. Лежала, как срубленное дерево, которое еще и дерево, но уже и дрова. Ничего не было - мыслей, чувств, была физическая ноющая боль в мышцах, и это одно только и было признаком жизни. Потом Анна услышала телефонный звонок и дважды повторенный ответ Ленки. И тогда информация, предназначенная другому человеку, каким-то рикошетом вернулась к ней, прошла сквозь ноющие мышцы и пробилась в сердце. И как только ожило сердце, она усвоила информацию во всем ее объеме - не только, что было сказано, но и кому. И первое, что Анна испытала, было удовлетворение. Потом, рассказывая подругам о событиях той ночи, она говорила о звонке и о своих ощущениях иначе: был, мол, звонок, и ей даже стало жалко ту, бедную, женщину. Но что там говорить - Алеша никуда бы не делся из семьи, это стало ясно в тот вечер…
Так Анна говорила потом. А первым чувством ее было удовлетворение. Она даже немножко разозлилась на себя. Но все вместе - горе, удовлетворение, смущение, мышечная боль сделали свое дело, и Анна пришла в себя. Она увидела, что лежит в кабинете, на Алексеевой диване, куда ее уложила Ленка. Вспомнила, как часа два-три тому назад заходила сюда вытирать пыль.
Вот тогда она и решила, что хоронить Алексея будет из дома. Человек должен уходить из стен, где он жил, дышал. И Анна мертво вцепилась в эту мысль. Что бы там ни говорили - он будет лежать здесь, и сюда пусть приходят люди, и отсюда его понесут. Это его дом, он им дорожил.
Она встала и пошла к Ленке. В комнате было накурено, а сама Ленка уснула, не раздеваясь. Откровенно валялись сигареты и спички, Анна собрала их и унесла в кухню. Телефон все так же стоял на столе, Анна позвонила подруге, рассказала ей обо всем и попросила сшить черное платье. У нее, у Анны, будто случая дожидался, лежал кусок крепдешина еще старых времен. Подруга охнула, ахнула, предложила тут же приехать, но Анна не разрешила. Вот утром надо приехать пораньше, чтоб снять мерку для платья.
– Я прямо в шесть утра, - сказала подруга. - Прямо в шесть…
Вещи оставались вещами. И с ними ничего не произошло: часы отбивали свое, видимо, только им и нужное время, все стояло по местам, светясь и отбрасывая тень, и в этой неизменности было такое равнодушное величие, что Вика почувствовала неукротимую тошноту. И то, что ее тошнит в такой момент, было настолько неожиданно, что все ее мысли и чувства сбились в кучу, и фраза: «Он умер, а меня тошнит» - стучала, стучала в виски.