Такси довезло ее до дома Алексея очень быстро, она даже не успела понять, зачем едет. Когда они затормозили у подъезда и Вика полезла за кошельком, она вдруг поняла, что войти в дом все равно не сможет. Она испугалась, что у нее опять начнется то, что было дома…
– Назад! - закричала она. - Едем назад! Шофер всем телом повернулся к ней, очень уж ему хотелось наговорить ей всяких гадостей, предвкушая радость победы сильного над слабым, но он ничего не сказал, увидев белое Викино лицо, он повернул покорно и подумал, что «Скорая помощь» остается у него слева по курсу, не пришлось бы в нее заворачивать. «Жизнь, - мысленно философствовал шофер, - жизнь… Кричит, а сил у бабы нет. Те, у кого сила, не кричат…»
Анна машинально двигалась по кухне, потом замерла у окна. Фонарь освещал подъезд, и она видела, как возле дома остановилась машина. Она решила, что подруга все-таки не послушала ее, приехала, и обрадовалась этому: наконец она сможет поплакать, разрядиться… Но из машины никто не вышел, даже дверца не открылась, и такси уехало назад.
Анна стала думать, что надо послать телеграммы и позвонить родным и знакомым, но и на это у нее не было сил. И она продолжала ходить по кухне, туда-сюда, туда-сюда…
Вика набрала номер секретаря парткома.
– Господи, ни днем, ни ночью, - услышала она уставший женский голос. - Это тебя… Какая-то женщина… Иди, иди… Но если у нее не пожар, я с тобой разойдусь.
– Умер Алексей Николаевич, - спокойно сказала Вика. - Позвоните жене, я не могу это сделать, и узнайте все. А потом я позвоню вам. - И она положила трубку.
Он позвонил через пять минут сам и сказал Вике, чтоб она взяла себя в руки.
– Я вполне, - ответила Вика.
Секретарь парткома курил в форточку и думал о том, как бы повела себя его супруга, случись с ним такое. Эти - Анна и Вика - железные. Не ревут. Конечно, размышлял он, там была ситуация… Можно сказать, это даже выход… Для женщин, имеется в виду… А Алексея жалко. Хороший был мужик, без сволочизма… И жить только начал… Квартира, зарплата… Не собирался он туда, не собирался… Вот ведь как… Дышал, ел… Все было при нем… Ну, сердце… А у кого оно сейчас не болит? Не думаешь ведь об этом… Может, когда рак - лучше? Собираешься в дорогу… Знаешь, что ждет. Но тоже, какая тогда жизнь?.. А если ты сегодня живой и теплый, а завтра тебя как не бывало, это лучше?.. Самое лучшее - в бою… Не так обидно… В бою… Но ведь с другой стороны - не дай бог… Вот и думай, чего бы для себя хотел?..
Платье, которое подруга сшила Анне, очень ей пристало. Это был ее фасон - высокая кокетка, а внизу чуть присобранные складки. С изнанки платье было не обработано, швы не обметаны, и Анна, думая вначале, что это платье - на раз, потом решила, что его можно будет оставить в гардеробе, если с хорошими бусами или купить дорогое кружево… И испугалась, что такие суетные мысли пришли ей в голову: «Что же это я, - спохватилась она, - думаю о таком?.. Надо будет брать теперь больше часов, - перескочила она на другое. - Всегда от них отбивалась по праву обеспеченной жены». Последнее время, когда все у них в семье было плохо, она уже подумывала о добавочных часах на будущий год. И ей это было омерзительно. Она просто видела, чувствовала взгляды коллег… Кто-то бы обязательно сказал: «А теперь вы, Анна Антоновна, как все… Лишним часиком не гнушаетесь…»
Вот и разрешилась теперь эта проблема. Дадут ей без звука полторы ставки, а может, и две… И мысль об одиночестве тоже не была такой пронзительной, как если бы Алексей просто ушел. Все-таки вдова - не брошенная жена… Совсем, совсем другое дело. Так неужели лучше, что Алексей умер? Анна подумала, что сходит с ума, раз лезет в голову всякая чушь, но вдруг поняла, что источником ее состояния является Вика. И Анна сказала всем, кому могла, что не то что на порог, близко к похоронам Вику не подпустит. Пусть ей передадут, чтоб не было недоразумений и неприятностей. У Анны хватит сил выгнать ее.
Вике передали, и она обещала на похороны не приходить.
Вика сказала: хорошо, я не пойду, - и пришла в ужас от этих слов. Как это не пойдет? Что ж, она его в последний путь не проводит? Да кто ж ей это запретит! И она рванулась…
Возле дома Алексея толпа, оркестр пристраивается на лавочке. Кто-то из месткомовских распорядителей увидел ее. Подошел и еще раз предупредил: жена против. Ну что она - стерва, что ли, если хочет скандала?
– Я не хочу скандала, я хочу проститься, - сказала Вика.
– Знаешь, - посоветовал распорядитель, - сходи в церковь и поставь свечку. А еще лучше закажи молитву… Я сам не знаю, но говорят, помогает… А сюда не ходи…
– Как он выглядит? - спросила Вика.
– Знаешь - спокойный. Вроде даже улыбается… Мы посмотрели с ребятами и решили - мы выглядим хуже.
– Спокойный, - повторила Вика. - Спокойный…
Потом она взяла такси и поехала на кладбище. Она приехала намного раньше и долго бродила среди могил. Кладбище было молодое, может, поэтому на нем было похоронено так много молодых. Вика села в отдалении на лавочку и стала ждать. Она видела, как привезли Алексея. До нее докатились слова прощания, она услышала, как застучали по крышке комья земли. Потом могилу засыпали, положили вокруг венки, и все пошли к машинам. Она дождалась, когда они отъехали, и направилась к холмику. Вокруг было грязно от сырой земли, натоптано. Вика подошла совсем близко, к самым венкам и хотела встать на колени. Но случилось странное: она вдруг забыла, как это делается. Куда же проще, согни ноги в коленях - и делу конец… Но ноги не сгибались. Так она и стояла, думая о том, что на босоножки налипла грязь и придется в таком виде ехать по городу. Это было ужасно - думать о грязи на босоножках в таком месте, так ужасно, что она зарыдала. Она плакала долго и громко, но легче ей не становилось, а делалось все хуже и хуже, как будто от слез растворились ворота внутри нее и горе входило в них, располагаясь по-хозяйски и надолго.
Потом ее взяли за плечи чужие люди и повели. Они слышали, как она плакала, и сочувствовали ей. Сами они хоронили очень старого одинокого человека, все было естественно, закономерно в его уходе, а тут рядом такие слезы и такая еще молодая женщина.
Вику довезли до самого дома, но вопросов не задавали…
…Через три месяца могила Алексея Николаевича осела и уже не выделялась среди других.
…Анне предложили часы в заочной школе, а родительница достала ей ковер три на четыре.
В новом индийском магазине она купила красивое ожерелье к своему черному платью.
…Ленка стала курить дома открыто, а вот к пепельнице привыкнуть не могла. Окурки бросала там, где сидела.
…Вику приняли в партию. Должность же заведующей отдали молоденькой, но горластой девице с опытом руководящей работы. Все сочувствовали Вике, а она никак не могла вспомнить, почему ей так хотелось этого места? В ее спокойствие не верили и все ждали, когда она сцепится с новой начальницей.
…У Федорова родился сын, нос шляпочкой. Он назвал его Иваном (Жаном, Джоном, Вано, Луисом, Педро). Федоров громко восхищался медициной и силой укропной воды.
…Секретарь парткома резко перешел на сыроедение и попал в больницу.
…У инструктора райкома все было в порядке со здоровьем, но она этому не верила.
…Пошли дожди. Потом морозы. В город завезли мандарины и всюду ими торговали. Анна купила пять килограммов. Вика два. Федоров десять. Секретарю парткома мандарины были противопоказаны, а инструктор их ела прямо на своем рабочем месте, складывая шкурки в ящик.
– Мандариновый год, - говорили люди друг другу. - Просто мандариновый… Никогда такого не было…
…Алексей же Николаевич… Ах да, его уже не было… К этой мысли все уже привыкли. Тем более что мандарины… Ну просто на каждом углу…
…Если бы мертвые знали…
ГОД АЛЕНЫ(Иронический вариант)
Старухи выскакивали на счете «семнадцать». Прикрывшись шторой, Нина считала: три… десять, шестнадцать… Потом хлопала дверь подъезда, и они появлялись.
Нина загадывала: если первой выбежит свекровь - день будет спокойный. Если та, что с третьего этажа - лопатистая, мужеподобная бабища, - день будет плохой.
Подглядывание в окно стало ворожбой, игрой в чет-нечет.
Сегодня первой из подъезда выскочила коротконогая, крепко сбитая старуха - ее свекровь. Она вдохновенно работала коленками, локтями, мощно выдыхала углекислый газ - зимой это бывало особенно зрелищно.
Сейчас же май. Мощность легких у бегущих старух можно только вообразить. Но мощность есть - это безусловно. И кураж тоже. В этом году они вырядились в новые ярко-синие с белой окантовкой олимпийские костюмы, которые недавно появились в продаже. Никого из них не остановило то, что «Мишка» слегка утяжелил стоимость костюма. Старухи поднапряглись и выдержали наценку. Зато как они бежали в этих костюмах в первый день! Просто синие стрелы, а не бабки.
На них всегда оглядываются зачумленные, торопящиеся по делам люди. Из окна не видно, что в этот момент в глазах у этих людей. Но ничего хорошего Нина не предполагает. Над старухами либо смеются, либо жалеют, либо их презирают. Потому что сама она, Нина, то смеется, то жалеет, то презирает.
Свекровь же взгляды, брошенные на нее на улице, читает иначе. Она уверена: ей удивляются и ей завидуют. Свекровь все в своей жизни воспринимает со знаком плюс, а это и есть основа счастья. Нина же так не умеет. Может, разнополярность и держит их - чужих, по сути, людей - вместе?
Нина любит оставаться по утрам одна. Это совсем коротенькое одиночество, но оно как смазочное масло всему дальнейшему дню.
Раньше она этого, не знала. Утро было заполнено всегда куда-то опаздывающей, все теряющей Дашкой. «Ой, где мои ключи?», «Ой, где моя шапка?», «Ой, не стой на дороге!», «Ой, купи мне лосьон, у меня кончился!», «Ой, если будут звонить…»