Они, эти мерзавцы, составляли, очевидно, план атаки на Андрея спереди и сзади!
Но как помешать этому? Окна их комнаты выходили во двор, так что он не мог оттуда дать Андрею сигнал об опасности. Да и в предстоявшей свалке от него мало было бы пользы, так как он не имел при себе оружия. Его револьвер находился в боковом кармане куртки, снятой им до прихода полиции, и теперь надеть ее он не мог, не возбудив подозрений. Василий не знал, что придумать, когда вдруг отдалённый звук ракеты подал ему хорошую мысль.
– Ваше благородие! – воскликнул он самым невинным тоном. – Можно посмотреть на иллюминацию из окошка? Вон из чуланчика всё видно.
Квартальному хотелось поговорить наедине с околоточным.
– Ступай, коли хочешь. Только ты мне понадобишься скоро.
Таким образом Василию удалось забраться в чулан, где он провёл отвратительные минуты, стоя у дверей с бьющимся сердцем и прислушиваясь к малейшему шуму внизу.
Когда ему удалось предупредить Андрея, он вернулся в чулан с чувством облегчения и радости и на этот раз вполне насладился хорошо заслуженным развлечением.
Василий по природе был миролюбивый, добродушный и несколько ленивый человек. Он избегал каких бы то ни было тревог и относился к жизни легко, насколько это было возможно в его положении, всегда предпочитая сглаживать или осторожно обходить препятствия, вместо того чтобы идти к цели напролом.
Глава VIIЗина у себя дома
В доме Зины, где на время укрылся Андрей, сильно тревожились за Василия. Его друзья терялись в догадках. Полиция, вероятно, случайно попала на его квартиру, и он как-нибудь запутался. Но, зная его, они сперва надеялись, что он вывернется и присоединится к ним, самое позднее, на следующее утро. Между тем утро прошло, а Василий не показывался.
Они стали беспокоиться. Зина через жену знакомого надзирателя узнала имена всех арестованных за последние несколько дней, но Василия не было между ними. Вулич тем временем отправилась в город навести справки у товарищей. Она вернулась с удивительным, хотя и приятным известием, что Ватажко встретил Василия на улице. Он был свободен, так как ни жандарм, ни околоточный не сопровождали его. Но, очевидно, он попал в какую-то передрягу, так как быстро прошёл мимо и сделал Ватажко знак не разговаривать и не подходить к нему.
Первоначальные их предположения подтверждались. Василий, очевидно, запутался как-нибудь с полицией и теперь старается ее одурачить.
– Теперь нам нечего о нём беспокоиться, – сказал Андрей. – Он их, наверное, проведёт и скоро будет опять с нами.
Зина с ним согласилась.
Когда новая тревога улеглась, старые заботы и планы снова завладели ими.
Вечером, после чая, когда хлопоты по дому были кончены и все трое собрались в Зининой комнате, Андрей приступил к делу, спросив Зину, какие у нее теперь виды и намерения относительно Бориса.
Он ходил взад и вперёд, заложив руки за спину, не глядя на Зину.
– Вот письмо Бориса об этом, – сказала она. – Я получила его на другой день после попытки, но не передала вам тогда, потому что мне было не до того. Но я сохранила его для вас. – Она вынула из потаённого места два клочка бумаги: один – узкий и длинный, как бы срезанный край газеты, а другой – квадратный листок в несколько вершков, вырванный заглавный лист из книги. Обе бумажки были мелко исписаны карандашом.
В этом письме, написанном в ночь после поражения, Борис благодарил своих друзей, рисковавших ради него жизнью, в особенности Андрея, в таких тёплых и задушевных выражениях, что у Андрея глаза наполнились слезами. Но в настоящем положении Борис считал все дальнейшие попытки к его освобождению делом безнадёжным и, по всей вероятности, гибельным для его друзей. В заключение он просил Андрея тотчас же вернуться в Петербург, а всю организацию распустить без дальнейших отлагательств.
– Надеюсь, вы не находите его заключение обязательным для нас? – спросил Андрей, стараясь говорить хладнокровным и деловым тоном.
– Конечно, нет! – воскликнула Зина.
– Я очень рад, что вы не пришли в уныние, – продолжал он. – Настойчивость в подобных делах – самое главное. Делались неудачные попытки четыре раза сряду, а на пятый удавалось. Будем надеяться, что и нам лучше повезёт в следующий раз.
– Да. Но вот в чем Борис совершенно прав, – заметила Зина, – это то, что вы не должны больше принимать участия в новой попытке. Вы сделали всё, что было возможно. Оставаться долее здесь для вас – напрашиваться на гибель.
– То же самое можно сказать и относительно вас.
– Нет, не то же самое. Полиция меня не знает, между тем как ваше имя открыто и на вас особенно злы. Кроме того, – прибавила она, – есть соображения чисто личные, по которым я одна должна продолжать это дело.
Андрей остановился прямо против нее.
– Личные соображения? – спросил он с удивлением. – Я вас не понимаю, Зина. Или если понимаю, что вы этим хотите сказать, то я самым энергическим образом должен протестовать. Такое дело нельзя переносить на узкую почву личных привязанностей. Мы предприняли освобождение Бориса как человека, дорогого для нашей партии, а не потому, что некоторым из нас он очень близок. Наши чувства и симпатии тут ни при чем.
– Я бы никогда не позволила рисковать кем бы то ни было ради Бориса, если бы я думала, что его освобождение – мое личное дело, – сказала Зина.
– Хорошо. В таком случае не всё ли равно, кто из нас будет вести дело? Вы противоречите себе.
– Нет, – возразила она. – Я говорила о прошлом. Теперь же всё переменилось к худшему, и в этом вся разница. Если бы Борис был мне чужой, я, вероятно, решила бы отказаться от дальнейших попыток. Но я не могу… Вот почему я одна должна взять на себя всё. – Она нахмурилась и опустила голову на стол, перед которым сидела. – Теперь вы, конечно, понимаете, – прибавила она более спокойным тоном, подымая голову, – что приходится иногда принимать в расчёт и личные мотивы.
Он сел около нее на стул и молча поднёс ее руку к своим губам.
Вырвавшееся у Зины признание только подтвердило то, что он давно уже говорил самому себе. Она просто горела на медленном огне. Постоянные ожидания, вечные думы о деле, от которого зависела жизнь Бориса, и ряд неудач – такие мучения были выше человеческих сил. Внезапное несчастие легче было бы перенести. Теперь страдания ее достигли такого предела, когда разум теряет контроль над чувствами. Если она останется в Дубравнике, то непременно выкинет что-нибудь отчаянное и погубит себя безо всякой пользы. Ее нужно увезти отсюда во что бы то ни стало.
– Послушайте, Зина, и вы тоже, Анюта. Вы должны мне помочь уговорить ее, – сказал Андрей, всё еще не отпуская руки Зины. – Вы совершенно правы, говоря, что, преследуемый по пятам полицией, я навряд ли могу быть полезен тут. Но этому помочь легко. Вот что я предлагаю: я отправлюсь завтра в Петербург и пробуду там недели две. Я начну бывать на студенческих сходках, в разных салонах и вообще постараюсь показываться всюду и наделаю как можно больше шума, чтобы привлечь внимание полиции. Когда она убедится, что я окончательно поселился в Петербурге, я тихонько вернусь сюда. Но вы должны доверить мне всё и уехать отсюда. Нужно иногда принимать к сведению и личные соображения, как вы говорите. Ведь вы убиваете себя здесь, и этого допустить нельзя. Примите мой совет, вызванный личной дружбой к вам – если не чем-нибудь лучшим, – только не упрямьтесь. Примите мое предложение, и давайте поменяемся местами! Что же вы молчите?
Зина задумалась, склонив голову. Ей больно было обижать Андрея отказом от предложения, сделанного в такой форме. Но она не могла иначе поступить.
– Нет, не могу! – сказала она.
Он встал со своего места и зашагал по комнате.
Вулич, прикорнув в углу, не решалась вмешиваться. Что она могла сказать после Андрея?
Андрей тоже молчал. Бесполезно было уговаривать Зину. Она решила погибнуть – и погибнет… Он не мог удержать ее и не в силах был осуждать ее за упрямство. Она не могла поступить иначе при данных обстоятельствах, и побуждения ее были хорошие. Но никому не было от этого легче.
– Не женись, молодец, слушайся меня! – вырвалось у Андрея, и эти слова лучше всего выражали его чувства в ту минуту.
Поучительное замечание не относилось ни к кому лично, и меньше всего к Зине, которая не могла уже воспользоваться благим советом.
Но именно Зина и откликнулась на него. Она обрадовалась возможности переменить разговор.
Задумчиво облокотившись на стол, она чертила пальцем узоры по скатерти.
– Такова мораль, выведенная вами из басни, не правда ли?
Андрей промолчал. Зина ласкала теперь рыжего кота Ваську, который, желая присоединиться к компании, прыгнул к ней на колени. Она не спускала с Андрея вопрошающего взгляда.
– Ну да. Так оно и выходит, – сказал он, наконец.
Он старался отнестись к решению Зины с покорностью и смирением, насколько это было в его силах. Если такая хорошая женщина с такими прекрасными побуждениями решила так, а не иначе, значит, так нужно. Он не надеялся увидеть ее еще раз до отъезда, и его единственным желанием было не испортить тех немногих часов, которые им оставалось провести вместе.
Он сел около нее.
– Тем, которые ведут такую жестокую борьбу, как наша, приходится закалять сердца против нежных чувств, – сказал он задумчивым тоном.
Он был расстроен и не чувствовал охоты вступать в спор. Но на этот раз Зина перешла в наступательный образ действия. Она много думала о вопросе, вызвавшем замечание Андрея, особенно в последнее время. Ей не хотелось, чтоб Андрей расстался с нею под впечатлением, что она теперь относится отрицательно к тому, что так высоко ценила прежде.
– Почему же вам не принять в таком случае теории Нечаева[38], – сказала она с лёгкой иронией, – по которой, чем больше революционер походит на бревно, тем ближе он к совершенству? Все сильные человеческие чувства налагают на вас, некоторым образом, путы. Но скажите, какой прок от людей, неспособных на такие чувства?