Солнце уже встало, хотя его не видно было за жидкими серыми облаками, заволакивавшими все небо, предвещая дождь. Город еще спал, и ставни были повсюду закрыты. Тележки мусорщиков, возы дров да ночные извозчики, возвращающиеся по домам, одни нарушали тишину пустынных улиц. Кое-где дворники подметали тротуары перед домами. Прохожих было мало, да и те шли по большей части скорым деловым шагом. Но время от времени Андрею попадались люди, в которых по медленной, утомлённой походке, лихорадочным глазам и по убитому выражению лиц ему нетрудно было узнать товарищей по страданию друзей или знакомых приговорённых, или, вернее, просто сочувствующих, которых эта ночь мучений выгнала, как и его, из домов на улицу. Иные выглядели до того изнурёнными, что, очевидно, шатались всю ночь, стараясь победить физической усталостью невыносимую душевную боль.
Без единой мысли в голове, без всякого определённого чувства, кроме тупой грызущей тоски, Андрей шёл, куда несли его ноги, пока не очутился совершенно неожиданно на слишком хорошо знакомом месте. Он остановился и осмотрелся. По обеим сторонам улицы стояли ряды высоких белых домов. Налево открывался узкий, идущий под гору переулок, в конце которого виднелся угол другой улицы. Дальше лежал городской сад. Это было место, выбранное для нападения. Андрей и сам не знал, зачем он попал сюда. Вчера он приходил на это место, полный надежд, чтобы присмотреться заранее ко всем подробностям местности.
Всего несколько часов прошло с тех пор, но все, что готовилось тогда, казалось ему теперь каким-то смутным, далёким сном. И однако, это не был сон, а настоящее, заправское дело, которое могло увенчаться блистательным успехом.
Он сел на тумбу, думая свою безнадёжную думу. С какими чувствами он был бы здесь в этот самый час, не случись этого злополучного взрыва! Что могло быть причиной этого ужасного несчастия? Случай или неосторожность? Вероятно, неосторожность. Бедный Заика так привык к своему динамиту, что обращался с ним как с простым тестом. А тут, во время горячей работы, он, вероятно, и совсем распустился. Но Андрей не мог строго судить его в эту минуту. Он сам был слишком несчастлив, чтобы чувствовать к нему что-нибудь, кроме жалости. Бедняга! Хорошо, если он умер. А то какая адская мука сознавать себя невольной причиной такой страшной катастрофы! Но, может, он жив, на свое несчастие, и его подлечивают, чтобы повесить через месяц. Жертвы! Жертвы без конца! Не успевают эти мерзавцы покончить одних, как уж готова другая смена, – без конца, без конца. И это все, что есть лучшего и благороднейшего…
В эту минуту на некотором расстоянии появилась пара этих самых «мерзавцев», о которых он думал. Один был полицейский офицер, другой нижний чин, оба – мелкие, ничтожные представители своей породы. Но что за дело? Они той же породы, и ему стоит только захотеть, чтобы спровадить их куда следует. По мере того как они приближались, дикая, бессмысленная жажда мести разгоралась в нем сильнее и сильнее. Все горячие речи и необузданные предложения юных революционеров вроде Ватажко, еще вчера так энергично отвергнутые, казалось, перешли в его собственный ум, и теперь он внутренне повторял их тем же тоном, в тех же выражениях, в каких слышал накануне. Кобура его револьвера сама подвинулась вперёд. Ручка кинжала соблазнительно защекотала его ладонь. Без всякого участия сознательной воли отлично скомбинированный план двойного нападения сам собою вырос в его голове. К счастью, рассудок еще не совсем оставил Андрея. Он вскочил с тумбы и, не поворачивая головы, быстро удалился, боясь, что поддастся безумному искушению, если полицейские окажутся слишком близко от него.
Нет, он чересчур понадеялся на свои нервы. Если вид этих двух ничтожеств до такой степени взволновал его, что же будет при виде казни? Он, наверное, выдаст себя так или иначе. Лучше не ходить, чем рисковать этим. Да и к чему? У него еще будет случай увидеть очень близко и во всех подробностях по меньшей мере одну казнь, а именно – свою собственную, когда придёт его черед. Но ни на один день не сократит он добровольно того срока, который судьба уделила ему для борьбы.
Он решил ходить, и ходить безостановочно, пока не минует время казни, а тогда вернуться на конспиративную квартиру.
Он свернул в сеть узких улиц и переулков и направился к центру города наперерез. Но чем дальше он шёл, тем труднее и труднее становилось пробираться сквозь толпу народа, двигавшуюся в противоположном направлении. Улицы были положительно запружены. Сотни и тысячи людей шли, ехали, бежали к одному и тому же пункту, спеша занять лучшие места.
Думали ли они о предстоявшем зрелище? Кому они сочувствовали? Убиваемым или убийцам? Ничего нельзя было угадать по деревянным лицам, прекрасно сохранявшим тайные мысли и чувства, если таковые имелись.
Деревянные лица, поддёвки, пальто, пиджаки, кафтаны и чуйки[50] – синие, серые, черные, – женские перья, шляпки, шляпы и картузы становились всё гуще и гуще. Их компактная масса совершенно преградила, наконец, дорогу, и продраться вперёд можно было, лишь усиленно работая локтями. Но к чему? Разве есть какая-нибудь цель впереди? Андрей перестал бороться. Его лицо тоже сделалось деревянным, и он отдался людскому потоку, машинально подвигаясь в том направлении, куда шла толпа. Сперва они двигались довольно быстро, но затем все медленнее и медленнее. Сколько времени продолжалось это шествие, Андрей не мог сказать. Он знал только, что они шли очень долго. Время от времени, когда одна толпа сталкивалась с другою толпою, выходившей из какого-нибудь переулка, происходила остановка. В эти минуты говор стиснутой людской массы яснее доходил до слуха, и Андрей слышал речи, такие же деревянные, как и лица. Слова раздражали его слух своею плоскостью, но он не мог бы припомнить ни одной слышанной фразы, если бы от этого зависела его жизнь.
Затем произошла долгая остановка, точно несколько людских потоков столкнулись в узком проходе. Потом толпа быстро ринулась вперёд, раздавшись в стороны; Андрей очутился на свободе на открытой площади и вдруг задрожал с головы до ног.
Высоко перед ним на светлом небе вырисовывались четыре чёрные виселицы – угловатые, неподвижные, ужасные! Он инстинктивно взглянул на своих соседей справа и слева: крайняя грусть, как и радость, ищут сочувствия. Все глаза были прикованы к тем же чёрным угловатым предметам, и на деревянных лицах появилось выражение страха. Но толпа всё валила вперёд, и Андрей с ней.
Четыре чёрные виселицы стояли на чёрном, огороженном чёрными перилами помосте и с чёрными ступенями в середине, по которым взойдут приговорённые. Андрею видны были с его места концы верёвок, и блоки, и кольца, и тихо-тихо качались верёвки, и казались они такими тяжёлыми, точно желали оторваться и упасть на землю.
По чёрному помосту ходила взад и вперёд коренастая развесёлая фигура с русой бородой, в поддёвке, красной рубахе и с шапкой набекрень. У подножия чёрных ступеней виднелась группа людей в военных мундирах, синих и черных, с серьёзными лицами, и между ними несколько всадников. Всё это вместе – чёрный помост со столбами и группа серьёзных фигур – было обвито со всех сторон, как кольцом, стеной пехоты с блестящими ружьями и примкнутыми штыками. Твёрдой и холодной как камень казалась эта стена из людей и железа, сквозь которую могла пробиться только смерть. На некотором расстоянии от первой живой стены была вторая – из конных людей. Они находились так близко от зрителей, что Андрей мог видеть их лица, и трудно было решить, кто смотрит равнодушнее – лошади или люди, сидевшие на них. За лошадьми опять узкий интервал, а затем цепь полицейских, сдерживавших толпу.
Новые людские потоки все приливали и приливали, запружая всю площадь. Разместившись, толпа уставлялась в терпеливом ожидании на черную платформу. Их общее пугало – смерть – должна была явиться там воочию, страшная, но для них безвредная, и начать свою адскую пляску, на которую они будут смотреть, цепенея и замирая от ужаса и любопытства, как смотрит обезьяна в глаза змеи.
Не для этого отвратительного зрелища пришёл сюда Андрей. Ему хотелось взглянуть в последний раз в лица своих друзей, быть может, обменяться с ними прощальным взглядом. Здесь, на площади, через головы двойного ряда солдат это было невозможно.
Выбравшись из толпы, он прошёл перед шеренгой конных жандармов, стороживших публику сзади, и свернул в улицу, по которой должны были везти приговорённых. Здесь два ряда полицейских держали середину мостовой совершенно свободной, но тротуары были так переполнены, что яблоку некуда было упасть. Андрей сделал крюк переулками и снова вышел на ту же улицу, подальше от площади, где не было уже такой давки.
Он выбрал себе место и осмотрелся. Кругом был все простой серый люд, оттиснутый сюда публикой почище. Очевидно, люди пришли спозаранку и ждали, вероятно, уже очень давно, так как успели перезнакомиться и даже, по-видимому, забыть, зачем пришли. Андрей начал прислушиваться. Очень немногие говорили о чем-нибудь имеющем отношение к казни. Впереди его старуха бранила молодую девушку за то, что та забыла перед уходом поставить щи в печь, за что ей не миновать трёпки, когда мужики придут обедать. Долговязый парень, с узкими плечами и длинной шеей, вплотную охваченной воротом розовой рубашки, лущил семечки, весь поглощённый, по-видимому, старанием выплёвывать шелуху как можно дальше на середину улицы. Краснощёкая бабёнка с ребёнком на руках протолкалась за предписанную публике линию. Молодой полицейский поспешил восстановить нарушенный порядок, отпустив при этом несколько вольных замечаний насчёт того, как хлопотно будет бабе наживать нового ребёнка, если лошади задавят того, который у нее на руках. Баба бойко отшучивалась, а публика добродушно хохотала. Но сзади Андрей расслышал голоса, продолжавшие какой-то спор, очевидно, политического характера.
– Ну вот выдумал – на царя! Говорят тебе, господа на господ пошли. А то – на царя! Да кто на него руку-то подымет? Ведь его ни пуля, ничто не берет.