И еще, еще послать коня… вперед!.. Но дальше невозможно было скакать в этой навалице… И железные люди метнулись перед его глазами и будто вдруг сложились в облик одного-единого железного человека. И это был его человек, человек для поединка!.. И Андрей, напрочь позабыв читанное и слышанное о боях и поединках, обеими руками схватившись, вскинул свой меч и обрушил с размаха!..
И не было страха, а только радость захлестнула… И чужой меч взметнулся — к нему!.. И вдруг в этой новой жизни раздался крик братской тревоги… Андрей знал, что вот таким, просто любящим его, Александр может быть! И таким он любил старшего брата и понимал…
Сейчас Александр был таким, каким бывал необычайно редко; вероятно, совсем самим собою, без ощущения этой тяжести, «тяготы», а тяжесть всегда была оттого, что он должен был творить нечто тягостное, тяжелое с людьми и собою, должен был давить и сламывать людей и почему-то заставлять их делать именно одно, а не другое… И вдруг будто мгновенно были содраны с него все покровы и жесткие кольчуги и звериные шкуры; и он сделался нагой совсем, голый! Просто старший брат своего младшего брата! И кричал в тревоге:
— Чика! Чика! Андрей!..
…И в неведомые времена первый на земле старший брат Каин вот так же, в невольной, неосознанной тревоге выкликал имя младшего — Авеля, когда вдруг видел братским оком внезапную опасность для меньшого — то ли зверя видел, изготовившегося к прыжку, то ли ствол — дерево, валившееся под натиском бури… И о вражде тогда не помнил!..
Но Александр кричал не Андрею, не звал его. Он кричал об Андрее, призывал гневно охранных воинов, каких сам же назначил охранять меньшого, ничего тому не сказав…
— Чика! Андрей!..
И мальчика поразил этот крик, поразил неожиданно радостно. И невольно повернул голову — увидеть, ответить…
И тотчас обрушилось на все тело что-то жесткое, твердое — больно!.. А руки Андрея не отпускали меч, его меч… Опора ушла… и рухнул — боком — из седла… цепляясь ногами — стремена — чуть протащил конь… и упал на лед…
И боль в разбитой, расшибленной коленке сделалась такая страшная, что даже пересилила эту боль всего тела… Но не потерял сознание, меч не выпустил из рук… только заскулил тихонько по-детски… Но никто бы не услышал. А двое просто почувствовали — Александр и Лев. И видели ясно, что мальчик, их мальчик, может погибнуть; измученные, храпящие, всполошенные, под всадниками и без всадников кони растопчут его! И, пробираясь к Андрею, конные, в окружении своих воинов, Александр и Лев исступленно работали мечами, как хорошие молотильщики — цепами тяжелыми…
Андрей получил сильный удар мечом плашмя по плечу и сильно расшиб коленку о лед. Еще никогда в своей жизни он не испытывал такой боли во всем теле. Но он лежал раздетый до сорочки на теплой мягкой постели, и эта боль, эта тяжесть боли была словно бы вместо прежней, недавней тяжести доспехов и оружия… Вот оно что такое — битва… И ведь он щит потерял… Когда?.. Нужно было щитом прикрыться… Мысль о щите была первая осознанная мысль. И он понял почему. Потому что в памяти поднялись греческие строки:
Щит я свой потерял в битве.
Ну и что!
Новый добуду,
Не хуже прежнего…
Эти короткие строки неведомый переписчик записал вместе со стихами длинными и прекрасными Гомера. Неужели Гомер и эти ершистые строки сложил?.. Или другой кто…
Вспухшее плечо отходило под слоем медвежьего жира. На коленку разбитую наложен был щипучий пластырь — истолченные в прах, смоченные вином листья травы целебной.
Ух, как болела коленка!..
Но все равно возникало невольное ощущение, что все в жизни должно в конце концов оборачиваться хорошо: дикий шум битвы сменяется тишиной теплого спального покоя, лечатся раны, утишается боль; и у постели твоей садится близкий человек и все тебе объясняет и рассказывает; все, что ты не успел, не сумел понять…
Лев сидел в изножье его постели и как-то очень мягко и тепло рассказывал ему битву. Какая она была на самом ‘деле. Не какая-то дикая навалица, куда Андрей влетает в поисках своего поединка, а вся сложенная, размысленная братом его… И вовсе не обязательно в битве налетать сразу и теснить противника, иной раз лучше сначала отступить… Но как все это понятно теперь, когда битвы уже нет; и нет всех этих криков дичайших, и нет железных людей… А случись новая битва… сумел бы Андрей выстроить, сложить ее как подобает?.. Или не дано ему сладить с жизнью живою?..
Он вспомнил, как старший брат кричал его имя, так тревожно… Андрей почувствовал гордость и волнение. Но ведь это, кажется, в первый раз он гордится своим старшим братом…
Андрей еще не имел силы встать с постели, когда Александр пришел к нему.
— Чика!..
И Андрей набычился, надулся по-детски, скрывая волнение и стесняясь своей гордости братом… Теперь все переменится совсем-совсем! Александр больше никогда не будет злым! Добрым будет. А если захочет, чтобы Андрей что-то для него сделал, или если рассердится на что-то — прямо и просто скажет… И отец знал, что так будет! Вот они какие, отец и старший брат! А он подумал о них нелепость!.. Но теперь он всегда будет верить им. Так хорошо — верить и так тяжело душе— не верить!..
— Ты, Андрей, у нас храбрый! Как пустился вперед, в самую навалицу! Дружинники за тобой пустились!..
Теперь, когда мальчик более не опасался брата, ребяческие черты проявлялись ярче, отчетливей.
— Может, они охранять меня пустились… или остановить, чтобы не пускался куда не след! — Андрей чуть вскинул голову в смешке ребяческом, ему хотелось смеяться над самим собой и даже чтобы другие над ним немножко посмеялись.
— Нет, — серьезно отвечал Александр, — ты увлек их за собой храбростью своей…
Детское сердечко чутко откликнулось на ласку, на похвалу. Андрей всегда готов был искренне привязаться, душою прислониться к людям, искренне оказывавшим ему тепло, и ласку, и доброту, — к Анке и Льву, к отцу, а теперь и к старшему брату…
— Что будешь делать со своим пленником? — спросил серьезно Александр.
Мальчик широко раскрыл глаза, на лице ярко проявилось вопросительное выражение, детски живое.
— Значит, я не убил того человека?! — воскликнул он. Ему было радостно, что самый первый воин, с которым он бился в поединке, жив. И можно узнать, кто он… — Полагается выкуп, я знаю, — начал Андрей… Тотчас вспомнились красивые стихи Гомера… — Выкуп, я знаю… — повторил мальчик. Он стеснялся сказать, что хотел бы знать, кто он, его первый пленник. И, чтобы скрыть смущение, спросил брата: — Много пленников?
Александр серьезно сказал сколько.
— И за всех будут платить выкуп?
— За кого не пришлют выкуп, тот рабом нашим будет…
— Я хочу повидать моего пленника! — решительно сказал Андрей.
Александр кивнул и вдруг, будто вспомнив, что теперь никогда больше не будет обижать младшего брата, предупредил честно:
— Только он тебя постарше совсем немного…
Андрея это вовсе не обидело, но он почувствовал, что брат не хочет обижать его даже нечаянно, и посмотрел на Александра с теплотой и благодарностью…
А тотчас по уходе Александра Андрей вспомнил одно важное для себя.
— Ухо мне теперь проколют? — спросил пестуна с нетерпением.
— Сам я проколю тебе ухо! И во-от такой иглой!.. — Лев комически вытаращил глаза и выставил вперед указательные пальцы заскорузлые обеих рук…
Вскоре Андрей уже мог ходить.
— Что мой пленник? — спрашивал пестуна. — Здоров ли?
— Теперь вроде здоров. А прежде был не лучше тебя. Как ты его — мечом — да по правому плечу!..
— Пожди! Это он меня — по правому плечу!
— И ты его! Крест-накрест мечи легли. Хорошо, что плашмя вы оба били… Иначе бы… — Ему было страшно подумать о возможности увечья или даже смерти его питомца. Лев понимал, что удары пришлись плашмя, потому что и Андрей и его противник держали тяжелые мечи, ухватив обеими руками; но ничего об этом не сказал мальчику, чтобы не обидеть ненароком. Умному воину уже сделалось ясно: питомец его из тех, что забывают в пылу битвы уроки своих наставников. Не бывать Андрею полководцем, оно и прежде понять было возможно… И тревога о дальнейшей судьбе мальчика еще более одолевала душу пестуна… Примеров мирного правления не бывало. Право свое на владения, даже унаследованные, надлежало отстаивать и доказывать мечом; так велось исстари…
Пленников содержали в низком и пустом деревянном строении. Андрей было хотел идти глядеть своего, но Лев сказал, что по достоинству Андрея следует привести пленного, а не ходить самому. Андрей согласился и торопил пестуна:
— Приведи его сюда, в спальный покой…
— Далее двора пленных не допускают… — вдруг зарадел о княжом достоинстве своего питомца Лев.
На самом деле он опасался, что, приведенный в спальный малый покой, пленник может улучить мгновение и повредить Андрею, ударить…
Андрей заупрямился:
— Приведи куда велено! Слышишь мои слова?..
Лев отказался перечить, но решил твердо: глаз не спускать с этого нежеланного ему Андреева гостя. И чуть что — движение какое, намек на движение вперед, к Андрею, — и выхватит Лев из-за пояса острый нож…
Андрей волновался. Он с любопытством подметил за собой, что предстоящая встреча с первым его пленником и то, что впервые Андрей покажется с серьгою в ухе, как настоящий воин, вызывает в душе одинаков волнение. С проколотой мочки не сошла еще припухлая краснота; кожа, смазанная обильно жиром медвежьим, лоснилась. Конечно, сразу ясно, что ухо лишь недавно прокололи. Но, в конце концов, Андрей и не собирается выказывать себя опытным участником многих битв; это был бы слишком глупый обман…
Пленнику и вправду лет четырнадцать, должно быть, минуло. Он остановился в дверях, опустил голову и скрестил пальцы спрямленных, брошенных книзу рук. Теперь он был уже не железный человек, а совсем обыкновенный парнишка, голенастый, в рубахе и в длинных штанах, которые обтягивали ноги, словно чулки. А поверх этих чулок натянуты были рваные мягкие сапожки; ясно было, что кто-то раздел его и дал ему эту совсем худую обувь. Голова вошедшего мальчика обтянута была плотно прилегающей полотняной шапочкой темной, это был неведомый Андрею мужской чепец — бегуин.