Сергей припадает на колено. Прикасаться глазом к мягкой резине ободка вокруг прицела чужой винтовки до чертиков противно. Злится на себя — не догадался заранее вытереть. Перекресток рывком приближается, весь в полупрозрачных стрелочках с текстом рекомендаций. «Винтовочка-то не дура», — думает он. Водит стволом по перекрестку. Жаль, пулеметчика отсюда не достать.
Тридцать секунд до предполагаемой посадки. «Быстрее, чувак», — мысленно торопит он пилота. Он чувствует себя так, словно не успел сойти с поезда. А вагон набирает ход. И надо бы прыгать, да чемодан с пожитками застрял в тамбуре. И он стоит одной ногой на подножке, набегающий навстречу воздух вышибает слезу, и надо бы прыгать, а не то расшибешься, но страшно, да и чемодан бросить жаль, и он висит, весь в дурацких терзаниях, а времени остается все меньше. Дым с занимающейся пожаром крыши их дома, куда КОП походя шарахнул из пушки, словно сигнализирует всем вокруг: «Мы тут!»
Триста двадцатый железным ковбоем раскорячился посреди улицы. Похоже, его совсем переклинило от сознания собственной крутости. Он сосредоточенно плюется короткими очередями, сбивая пикет тяжелой пехоты со здания напротив. Куски кирпичного ограждения крыши так и брызжут от попаданий пуль шестидесятого калибра. После увиденного близко снайпера не хочется даже гадать, что скрывается под доспехами его оппонентов.
С неба нарастает плотный гул. Вечерняя улица освещается дрожащим светом. Странные изломанные тени перебегают дорогу, прячутся в тротуары. Одна тень почему-то остается на месте, прижимается к стене. Снайперка издает хлопок, приятно удивляя бесшумностью. Кажущийся мягким ободок прицела бьет в глаз не хуже инструктора по рукопашному бою. Нокдаун. Сергей, едва не сев от отдачи на задницу, трясет головой. «Кобыла-то с норовом», — стучит в голове вместе с толчками крови.
Тем временем огнедышащий летающий гроб на последних каплях горючего рушится между домами и со скрежетом скользит брюхом по бетону. Снопы искр разлетаются из-под массивной туши. Короткие крылья походя сшибают столбы освещения. Огромным адским локомотивом чудище мчится к Сергею. Еще сотня метров, и оно утюгом пройдется по своему спасителю. Одно из крыльев, наконец, не выдерживает и с треском отламывается вместе с какими-то потрохами. Тушу разворачивает и несет боком. Закручивает вокруг оси. Она подминает под себя еще несколько столбов и тяжело въезжает в соседний дом.
— Во, бля… — только и может сказать потрясенный Сергей, когда очертания дымящегося железного месива проступают сквозь дым и пыль обвала.
С пушечным грохотом отстреливается исковерканный люк. Огромный ком прозрачной слизи катится по дороге, собирая в себя кирпичи и мусор. С удивлением Сергей наблюдает внутри очертания человека. Прямо драконий выкидыш какой-то. С омерзением он пропихивает руку в чавкающее силиконовое дерьмо, за что-то тянет. Пули секут дымный воздух над головой. Головастое нечто в оранжевом скафандре, неуклюже суча ногами, вываливается на дорогу. Рывком открывает лицевую пластину. Жадно хватает ртом воздух. Барахтается, пытаясь встать.
Вой приближающейся мины действует на Сергея не хуже пинка. Он хватает пилота за трубки, торчащие из шлема, и, словно манекен, волочет его по земле к спасительной двери. Мина дымно рвется позади неподалеку, хлещет по стенам веером осколков.
— Триста двадцатый, уходим, — на ходу кричит Сергей, грубо стаскивая извивающееся тело вниз по ступенькам. Тело сучит ногами, то ли помогая ему, то ли просто желая ослабить удушающую хватку пучка труб на шее.
КОП, от кого-то отстреливаясь, пятится внутрь. Пули уже вовсю дзинькают по помещению, влетая в выбитые окна. Минометчик пристрелялся, и теперь мины с омерзительным визгом раз за разом накрывают улицу.
— Идти можешь? — кричит Сергей в раскрытый оранжевый шлем, перекрывая грохот.
— Быстро… нет… слишком долго… невесомость… — пересохшим ртом отвечает Стейнберг.
— Ептать, Триста двадцатый, и ради этого дохляка мы жопу подставили? — зло вопрошает Сергей и, не ожидая ответа, снова волочет оранжевый сверток дальше, в подвал.
— Завали вход, быстро! — командует Сергей. Оранжевое тело хрипит и дергается от удушающей хватки. Бьется задницей о тысячу ступенек подвального спуска. — Жить хочешь? Тогда терпи, парень. Ты столько шума наделал, что сюда сейчас все окрестные уроды сбегутся.
Оглушительный взрыв за близким углом бьет по башке кувалдой. Стучат по стенам каменные обломки. Сергей отпускает пилота, прислоняется к холодной стене и с трудом удерживается на ногах. Его качает, как пьяного. Надо отойти дальше. Сейчас Триста двадцатый будет ломать стену. Второй такой встряски его бедные мозги могут и не выдержать. Автодоктор, наконец, ширяет его дурью. Предупреждающе моргает значком разряда аптечки. Сразу становится легче дышать.
— Двигаем, парень, — он подхватывает пилота, помогает ему встать. Тяжело волочит его прочь. Стейнберг старательно шевелит конечностями, но все равно больше висит на плече Сергея, чем идет сам. Стены и пол шевелятся, как живые. Угрожающе кряхтят тяжелые трубы над головой. Наверху, похоже, форменный ад. Лупят уже чем-то тяжелым.
«Растревожили муравейник», — думает Сергей.
КОП тратит целых два снаряда, прежде чем проход становится достаточно широким для него. Бетонные завалы — как капканы, норовят схватить и переломать ноги. Из пробитых труб упругими струями хлещет вода. Проходя под ними, Сергей прислоняет пилота к развороченной стене и наполняет фляги. Вода бьет как из шланга, смывает с брони многослойную грязь. Опасно трещит потолок. Стейнберг жадно слизывает воду с пластиковых ладоней скафандра.
Две нелепые фигуры, обнявшись, медленно бредут в черноту туннеля.
Глава 27
Они сидели, отдыхая, на бетонном полу, привалившись спиной к холодной стене. Сергей снова чистил винтовку. Стейнберг крутил в руках шар своего шлема.
— Слушай, а ты кто? — в полной темноте поинтересовался Стейнберг.
— Младший капрал Заноза. Первый батальон бригады мобильной пехоты, Форт-Дикс. Оператор КОПа, — растягивая слова, ответил Сергей. Гудела голова, крутили хороводы в глазах зеленые звездочки.
— Оператор чего? — переспросил Стейнберг.
— КОПа. Мобильного комплекса огневой поддержки. Вот этого железного парня, что тебя спас.
— Я думал, это ты меня спас.
— Как же, я. Карман шире. Мне не до ковбойских игр. У меня контузия и почти нет патронов. Мне бы самому боты не склеить. Ему скажи спасибо. Он настоял.
— Он? Машина?
— На твоем месте, дружище, я бы его не называл машиной хотя бы из чувства благодарности, — замечает Сергей. — Он такая же машина, как ты — самолет. И уж точно даст фору по части мозгов любому генералу.
— Кстати, — голос Стейнберга стал тверже. Неистребима офицерская натура. Нутро флотского офицера, круто замешанное на железной дисциплине, вековых традициях и параграфах о межличностных отношениях в экипаже, даже после крутой мясорубки восстает против вопиющего нарушения субординации. — Обращение «дружок» по отношению к старшему по званию не слишком уместно. Я бы предпочел, чтобы ко мне обращались «господин лейтенант». Или кратко — «сэр». Учтите это на будущее, капрал.
Сергей лениво сплюнул. Протер ствол. Вставил на место затвор. Слова лейтенанта отдавались в его голове шелестящим эхом.
— Младший капрал, лейтенант. Возможно, у себя на корабле ты крутой специалист и центральный проводок, но здесь ты просто большая оранжевая мишень. И когда я тебя за шкирку из твоей отрыжки вытащил, я над тобой командование принял. — Не глядя на лейтенанта, Сергей вставил на место боевую пружину. — Если тебе хочется покомандовать — не смею задерживать, можешь идти своей дорогой. А у меня свое задание, и ты в него никак не вписываешься. Однако замечу, что с твоим опытом в этом говнище делать нечего. Разве что высунуться на улицу и дать себя пристрелить. Вот когда я тебя до своих дотащу — если дотащу — можешь там козырять всем направо и налево. Вот там я тебя «сэром» называть буду. И честь отдавать каждые пять секунд. А здесь козырнуть — значит показать снайперу, кто из нас двоих приоритетная мишень. Так что выкинь из головы всю эту кадетскую херню, делай, что тебе говорят и слушай человека, который в этом в говне по шею плавал. Я, между прочим, один из батальона остался, и по законам военного времени сейчас исполняю обязанности комбата. У меня фактически временное звание майора. Все ясно, лейтенант?
Стейнберг немного помедлив, кивнул. Он и сам не понял, что на него нашло. Про уличные бои он действительно знает только то, что в них кто-то в кого-то стреляет.
— Для сведения, — добавил Сергей через внешний динамик, рассматривая в оптический усилитель разложенную на коленях снайперку, — моего КОПа зовут Триста двадцатый. И он может при случае не только спасать. Может и голову оторвать. Он у меня парень без комплексов. А меня зовут просто Сергей. Можно Серж. В бою каждый слог важен.
— Ладно, Серж, проехали. Ты прав. Я Карл, так будет короче. Но мне все равно не понятно, почему ты обращаешься к своей машине как к человеку.
— Он и есть человек. Точнее, разумное существо. Не хуже тебя или меня, разве что сделан из железа, — ответил Сергей, приступая к разборке чужой винтовки. — Если ты думаешь, что я из-за контузии съехал, то не надейся. Триста двадцатый философствует, отличает добро от зла. Он думает и принимает решения. Он умеет сострадать. Понимает, что такое дружба. Защищает друга ценой своей жизни. Вот я — его друг. Он меня уже столько раз от смерти спасал, что стал мне дороже матери.
— У меня на корабле тоже был управляющий компьютер. Но я никогда не воспринимал его как живое существо.
— Послушай, Карл, у меня университетский диплом. Электронные мозги и нейросети — моя специальность. Я тебе как специалист говорю: в нем не просто программы работают. Он думает. Осознает себя. Даже боится смерти. По секрету — я сам к этому руку приложил. У систем такого класса до саморазвития — один толчок. Для этого их и снабжают блокировками. Это не выдумки. Относись к нему как к равному. КОП это ценит. И чувствует. У него мощный ментальный блок.