Яркие прежде витрины грубо замазаны толстым слоем специального светонепроницаемого состава, из-за чего некогда сияющие на солнце здания выглядят будто одинаковые солдаты в хаки. На газонах — провалы окопов с бетонными брустверами. Перед ними — живописные растяжки со спиралями колючей проволоки. Из сквериков торчат вверх спаренные стволы зенитных автоматов. Вокруг — грозные таблички: «Проход запрещен — стреляют без предупреждения!» или «Стой! Минное поле!». Кое-где улицы перекрывают блок-посты, настороженно шевелящие стволами автоматических турелей. И — патрули, патрули, патрули. На колесных транспортерах, на машинах с воздушной подушкой, на джипах с пулеметом. Однажды попался даже один в сопровождении КОПа. Пока Сергей добирался до своей квартиры, документы у него проверили трижды.
Аккуратная красная пломба на замке двери. Надпись «Для авторизации прижмите палец». Пломба шипит, испуская дымок, разваливается от прикосновения. Дверь бесшумно распахивается.
Воздух в квартире почему-то пахнет больницей. Вокруг чисто. Аккуратно убранная постель. Не валяется на полу скомканная простыня, одежда аккуратно выглажена и убрана в стенной шкаф. Нет даже забытой впопыхах посуды в кухонном автомате. В его отсутствие кто-то позаботился о жилище, и весьма неплохо. Почему-то Сергей уверен, что не найдет в холодильнике пакетов с засохшим хлебом и пива с просроченным сроком хранения.
«Сервис», — криво улыбается он. Бросает на пол кофр с парадными тряпками. Снимает и ставит рядом шлем, расстегивает броню. Сидеть в домашнем кресле, вытянув ноги, до ужаса удобно. И непривычно, словно у тебя вместо ног ласты. Тишина стоит — не описать словами. Про такую говорят — мертвая. Пустой дом что-то беззвучно кричит. Не разобрать, что именно. Не желает признавать за своего.
Он обводит комнаты внимательным взглядом. Сейчас он дорого бы дал за любое напоминание, что он когда-то был не один. Хоть что-нибудь! Забытый на столике планшет Магды. Тюбик ее бесцветной помады на широком подоконнике. Нарисованное пальцем на запотевшем зеркале сердечко. Ничего нет. Все стерильно.
Он долго плещется в душе. Слава богу, война не отменила горячую воду. Медленно одевается. Новая броня все еще пахнет складом. Тщательно чистит пистолет. Перебирает и рассматривает патроны. Надо бы зайти к оружейнику, пристрелять. Зеркало зыркает на него незнакомым взглядом. Этот взгляд что-то знает про Сергея. Что-то, чего не знает он сам. Он спускается по лестнице в сумрачный вечер. Интересно, кабаки работают? Работают, работают, подтверждает таксист. Только закрываются за час до комендантского часа, в одиннадцать. После наступления комендантского часа по всем, не имеющим специального радиожетона, стреляют без предупреждения. Позавчера патрульные застрелили пьяного матроса — не успел спрятаться на ночь в массажном салоне.
Тусклая красная лампочка перед замазанной серым дверью. Как знак протеста против унылой серости — до блеска начищенная широкая ручка. Пузатое черно-белое существо на погашенной вывеске едва проглядывает сквозь сгущающийся сумрак. Пронзительный крик над головой все тот же. Надо же. Тут многолюдно. Глядя снаружи, не скажешь. Все так же светится стена-аквариум, возится за стойкой Мустафа. Все как раньше.
Угрюмый морпех у стойки. Пьяненький. Значит, и с этим все еще порядок. В упор разглядывает Сергея.
— Ты без значка и без повязки, — наконец, изрекает детина. Броня делает его еще больше. — Ты не на службе?
— Нет, — отвечает Сергей. Поднимает лицевую пластину.
— Тогда это бар для морпехов. Только для морпехов, — морпех делает ударение на «только». Заслоняет проход.
— Я знаю, — Сергей спокойно смотрит пьяному в глаза. — Посторонись, браток.
Морпех, как скала. Застывает с приоткрытым ртом. Таращится на тусклый шеврон на рукаве. Маленькая трудяга-пчела, чуть выше ее — темно-красные нашивки за ранения. Замазанные маскировочной мастикой планки наград на груди — сразу и не различишь. Невзрачный знак «За участие в рукопашном бою». Сержантские петлицы.
— Ты к тому же и сержант. Это бар для рядовых.
— Знаю, — повторяет Сергей.
Делает шаг навстречу морпеху. Тот нехотя сдвигается в сторону, что-то недовольно бурчит. Сергей не обращает на него внимания.
Бармен смотрит на него с вежливой улыбкой. Не узнает.
— Я так изменился, Мустафа?
Понимание медленно проступает на растерянном восточном лице. Неуверенная улыбка.
— Серж? Ты?
Сергей улыбается. Снимает перчатку. Пожимает узкую ладонь.
— А ты кого ждал?
— Тебя не узнать. С повышением! Выпьешь чего-нибудь?
— Спасибо, я ненадолго. Магда тут не появляется? Ее коммуникатор не отвечает.
Улыбка Мустафы медленно гаснет.
— Нет, Серж. Не появляется.
— Жаль, — никак не может понять Сергей. — Есть тут кто-нибудь из ее взвода?
Мустафа прячет глаза.
— Серж, давай, я тебе налью чего-нибудь покрепче? А?
— Садж! — басит над ухом давешний морпех.
Сергей поворачивает голову. Морпех уже не кажется пьяным.
— Ты Магду ищешь? Дока из второго полка?
Сергей кивает. Верзила внимательно смотрит ему в глаза, отводит взгляд. Нипочем не скажешь, что убийцы-морпехи умеют стесняться.
— Не ищи ее, садж. Накрылась Магда.
Сергей берет протянутый Мустафой стакан. Опрокидывает в себя, не ощущая вкуса.
— Давно?
— Пару недель тому, — отвечает морпех. — Их транспорт над морем сбили. Весь их взвод накрылся.
Сергей прислушивается к себе. Малыш, Дуболом, Санчес, Крыша. Нет, не то. Ничего не отзывается внутри. Всех поминать — сопьешься. Еще один осколок моста рушится в пропасть. Почему-то Сергей ничего не чувствует. Нет, все же прав Кнут. Трудяга-доктор вырезал у него внутренности и вшил вместо них кусок холодной стали.
— У тебя Имперский крест? — удивляется бармен. — Да еще медаль «За доблесть»? Что же ты молчишь? Таким людям у нас все бесплатно. Заказывай, не стесняйся. Император платит.
Он смотрит в улыбающееся лицо Мустафы. Подавляет в себе внезапно вспыхнувшее желание разбить ему морду.
Магда.
Он гонит от себе видение гибкой сильной фигуры, лавирующей между столиками с разряженными куклами. Шрам на ее бедре, такой чужеродный на нежном женском теле.
Магда.
Он пьет с морпехами виски. Отказывается от закуски. Отвечает на вопросы. Что-то кому-то обещает. Его уважительно слушают, кивают в знак согласия. Боевые шлемы на столе — как груда драконьих яиц между сталактитами бутылок. Тонкая нить под ногами. Нить отделяет его от пустоты.
Магда. Теперь и ты. Почему?
Перейти бы по этой ниточке на тот берег. Пьяным не пройти. Упадешь.
Неведомая сила вытаскивает его из-за стола.
— Мустафа, у тебя нет чего-нибудь от пьянки? — с трудом спрашивает он бармена.
Крохотная пилюля шипит на языке. Живот сводит как от удара под дых. Сворачиваются в горошины его многострадальные яйца. Маленькие злобные частички внутри его тела гоняются за молекулами алкоголя и безжалостно их истребляют. Такая вот контрпартизанская операция. Он долго полощет рот в туалете. Выпивает огромную чашку кофе. Заказывает фирменного кальмара и бутылку вина навынос. В ожидании заказа сидит у стойки. С рассеянной улыбкой кивает разошедшимся не на шутку морпехам. Обнявшись, раскрасневшиеся мужики скандируют старинный марш морской пехоты. Сергей покачивает ногой в такт рубленной мелодии.
Глава 41
Такси несет его по затемненному городку, часто притормаживает у блок-постов. Из-за проверок привычный путь удлиняется втрое. Через полчаса — комендантский час.
— Не уезжайте пару минут, — просит он таксиста. — Вдруг никого нет дома, придется возвращаться.
Таксист согласно кивает и закуривает.
Без фонарей квартал одинаковых домов — одна огромная западня. Приходиться включать броню и сдвигать на лицо бронестекло, чтобы в темноте не сверзиться с дорожки и не потоптать цветы. Сергей поднимается на невысокое крылечко. Руки заняты пакетами с едой. Через затемненные окна не видно — есть ли в доме свет. Он неловко топчется, соображая, как постучать в дверь. Мэд решает за него эту проблему. Она приоткрывает дверь, выглядывает в темноту. Полоса неяркого света из прихожей падает на Сергея. Девушка разглядывает массивную фигуру в активированной броне. Броня мимикрирует, имитируя рисунок кирпичной дорожки за спиной. Поставив пакеты на крыльцо, Сергей, наконец, поднимает лицевую пластину.
— Привет, Мэд, — говорит он, — Ты не занята? Примешь гостя? Не беспокойся, я не пьян.
Мэд улыбается, отступает назад, пропуская его в дом.
— Хорошо, что ты зашел, — говорит она, запирая дверь. — Из-за войны мало работы. Гости теперь редкость.
— Ничего, скоро снова повалят, — шутит Сергей. — Только успевай вытирать сопли. Извини, я без цветов. Это ведь не важно?
— Конечно. Главное — ты живой.
— Ну-ну, не драматизируй, — криво улыбается Сергей.
Мэд смотрит на него, пытаясь найти знакомые черты. Не находит.
— Если не трудно, накрой на стол, — он подает ей пакеты. — Это от Мустафы. Ты такое любишь.
— Бедная моя фигура, — смеется Мэд. Водопад черных волос струится по ее плечам.
Он устраивается на знакомом диване. По-хозяйски кладет шлем на пол у изголовья, снимает ботинки. Сбрасывает ремни разгрузки вместе с кобурой. Подсумки глухо стучат об пол. Придурок. Гранаты-то зачем прихватил? Расстегивает броню. Наблюдает за хлопочущей Мэд.
Хозяйка дома быстро накрывает на стол. Расставляет бокалы, зажигает свечи, распаковывает еду. В восхищении принюхивается.
— Искуситель!
Сергей обращает внимание, что она не снимает туфли на шпильках. Старается показаться соблазнительнее.
Мэд присаживается рядом, ловит его взгляд. Не решается прикоснуться.
— Ты уже сержант. И кавалер Креста, — она, наконец, робко прикасается к его щеке. Обжигается о его взгляд, отдергивает руку. — Ты изменился.
— Зато ты, как всегда, обворожительна, — улыбается он незнакомой улыбкой. Эта улыбка притягивает и держит на расстоянии. Мэд жадно разглядывает ее.