Настя вспомнила Вадима — с сухой, вытравленной из сердца расчетливостью. Как бы он отреагировал, если бы… Обрадовался бы? Вряд ли… Подлинная радость для него существует только под кайфом. Расстроился бы? С философским стоицизмом принял бы известие, чтобы потом под его впечатлением разродиться очередной ду-шемотательной мелодией?
Нет, он ничего не узнает. Ему не нужно ничего знать. Никому не нужно знать.
А вдруг… Вдруг Вадим, услышав удивительную новость, решил бы: больше никогда, не сдаваясь на уговоры дружков, против обыкновения среды и тусовки, — соскочить. Ради нее, ради их будущего сына, ради их совместного будущего…
Наверное, они поженились бы… И зажили бы счастливо, как обычные люди. Сидели бы без денег в съемной хате на окраине города, а когда бы их сын — или дочь — подрос, ему показали бы старые новостные записи. «Вот какой была наша мама, сынок (или дочка)!» И ребенок удивленно разглядел бы в оплывшей, сорока с лишком лет тетке — нежноокую красавицу, ежевечерне сиявшую людям.
Тогда как долго удержится она в новостях? Месяца три? Или даже пять, или полгода — до тех пор, пока живот не станет заметен, пока ее не выкинут вон за нарушение контракта, который в сложившихся условиях однозначно требовал: никаких детей!
«А мама, верно, обрадовалась бы… — улыбнулась Настя, подымаясь со скамейки — начинал накрапывать мелкий кусачий дождик. — И папа тоже… Все-таки мне уже сильно за тридцать… Или сейчас, или, скорее всего, никогда… Может, еще будет время? Вряд ли… Значит, никогда…»
Она приняла окончательное решение: нет.
Никто ничего не узнает. Никогда.
Но тайное внезапно стало явным. Нет, Бес ничего не узнал, ему-то не было дела до того, куда он бросил семя, где оно взошло, чем проросло. Его больше заботили другие семена, менее материальные, хоть и имевшие волновую, изначально вещественную природу, — звуки, аккорды, мелодии, в конце концов оборачивающиеся белым порошком, розовым улыбчивым кайфом, мороком и дурью.
Позже, придирчиво анализируя случившееся, вспоминая день за днем, слово за словом, выискивая мелочи, на которые она по стремительности происходящего не обращала внимания, Настя станет мучиться вопросом: откуда он узнал, от кого?
Потому что он проведал про Настино состояние чуть ли не раньше ее самой, едва ли не с самой первой минуты ему стало известно то, что она так тщательно и тщетно скрывала от всех. А ведь она даже маме — ни-ни, а гримерше, которая застала ее над раковиной в тот момент, когда Настя рывками освобождалась от съеденного завтрака, удачно соврала, будто в ресторане ей подсунули несвежих лобстеров, и Антону наврала про пониженное давление, которое, кстати, действительно оказалось пониженным, и еще много чего врала, вполне правдоподобно, впрочем, и умело…
Кто же донес ему о случившемся? Служба безопасности? Гинекологиня, по должности обязанная отчитываться о здоровье своих телевизионных подопечных? Ведь сама Настя ни словом, никому, никогда, ни-ни… Скорей бы она рот себе зашила нитками или проглотила язык, чем проговорилась…
Вечером того самого дня после посещения клиники он произнес, ласково накрыв ее нервную кисть своей теплой ладонью:
— Мне так хорошо с вами, Анастасия…
В этот миг они сбивали росу с ровно выбритого поля, не столько играя в гольф, сколько разменивая долгоидущие часы на минуты и секунды, она — потому, что считала такое времяпровождение своей должностной обязанностью, он — потому, что, очевидно, находил некую прелесть в этой нудной игре.
Мало увлеченная процессом Настя постоянно размышляла: может быть, бабахнуть ему сейчас, рубануть со всей дури, броситься в ноги, он же дед, получается, этого ребенка, он должен понять, должен простить, должен сказать: «Работай до декрета, в эфире живота не будет видно, а потом вернешься… Ведь мы тебя раскрутили, а раскрученными лицами не бросаются, они миллионы стоят…» А ее спутник, кажется, вообще ничего не думал, просто наслаждался, наверное, красивым пейзажем, пригожим, слабо облачным вечером, отдыхая, наконец, от телевизионной горячки, толкотни, мельтешни — не столько мужчина, сколько телебосс, не столько отец, сколько руководитель канала, не столько дед, сколько пастырь телевизионных, грозящих разбродом и шатанием овец. И что он мог сказать своей отборной овечке, которая, взбрыкнув, грозила застопорить размеренное движение отары в выбранном пастырем направлении — вперед, вперед и только вперед? Разве что по возникшей обоюдной симпатии отделался бы тремя днями запланированного, мнимо простудного отдыха и обещанием скрыть истинную подоплеку происходящего.
Итак, он сказал, что ему хорошо с ней…
В ответ Настя что-то невнятно промычала, из-за внутренней раздерганности не осознав истинного смысла его слов, которые припахивали некстати сделанным предложением — деловым предложением, ничего личного, один голый мозговой расчет, одна только по нотам рассчитанная пиар-кампания. Наверное, именно эту кампанию он и планировал, потому что ровно через секунду добавил рассудительно, без особого чувства, точно речь шла о сделке, о вещи, о контракте, о договоре:
— По-моему, мы с вами подходим друг другу.
Настя опять глухо буркнула в ответ, не понимая, о чем речь, — о том ли, чего она давно боялась и что предчувствовала своей обостренной интуицией, альтер эго благоразумия…
— Между тем с точки зрения общества подобный брак будет выглядеть вполне естественно, несмотря на разницу в возрасте… Подумайте сами: звезда эфира и его бессменный рукотворен, младость и мудрость, красота и сила… Кстати, я обеими руками за то, чтобы вы родили этого ребенка!
Он сказал «этого», но тогда она не придала «этому» значения, настолько все было неожиданно, не к месту, как обухом по голове.
— Так что… слово за вами… Решайтесь!
Он напрасно ждал ответа. Ответа не было.
— Молчание — знак согласия? Значит, да?
Настю вдруг затошнило, и, боясь издать даже звук, чтобы поздно съеденный обед не выплеснулся ему под ноги, она слабо кивнула.
Она так и не поняла, о каком ребенке шла речь во время того разговора в Нахабине. И вообще, шла ли речь о ребенке. О каком ребенке — о том ли, который сейчас неудержимо рос внутри ее, или о ребенке будущем, перспективном, гипотетическом?
Во время отпуска в Греции, в средиземноморской разнеженной атмосфере, она, запинаясь, сообщила Игорю Ильичу о своем положении. Делая это признание, она очень смущалась, — боялась ненужных расспросов, ведь непонятно, как расценил бы он правду об отце ребенка, — может быть, как нарушение неких подразумеваемых, еще не скрепленных брачным контрактом договоренностей.
Да, смущенно проговорила девушка, она в положении, но это не проблема… Вернувшись в Москву, она немедленно сделает все, что должна сделать, никто ничего не узнает.
— Не нужно ничего делать! — возразил он сердито.
Сидя в тени пальмового зонта, творящего на песке кружевную суматоху теней, Главный (а он все еще оставался для нее начальником, Главным) просматривал местные газеты.
— Ребенок обязательно должен родиться, — складывая хрусткий лист, произнес он. — И его отец — это я. Для всех наша связь началась ровно два месяца назад. Кажется, по срокам все совпадает?
— Да, — пролепетала Настя.
— Чудесно! Так что сплетен не будет… Что касается материальной стороны дела, то волноваться нечего, я обеспечу и тебя, и ребенка. Как известно, семьи у меня нет, так что… — Он улыбнулся из-под черных, с минителевидением на зеркальных линзах, очков. — Все складывается чудесно… Наша свадьба и твоя беременность только подстегнут интерес к каналу и его звезде — то есть к тебе.
Настя улыбнулась, сползая углом рта в плаксивую ухмылку:
— Надеюсь, вы не заставите меня рожать в прямом эфире?
— Что ты! — Он махнул рукой. — Ведь это может повредить ребенку… Сейчас главное — это ребенок!
«А я?» — чуть было не спросила Настя. Но не спросила, потому что из этого вопроса, как из прохудившегося мешка, полезли бы другие вопросы: а как же любовь, как же семейная жизнь, предполагающая хотя бы понимание между супругами, если не взаимные чувства?
Он ласково провел пальцем по ее загорелой щеке.
— Не волнуйся, милая. Все будет хорошо…
Так и осталось между ними молчаливым, не подлежащим обсуждению фактом: главное — это ребенок. «Мой ребенок», — хотела было уточнить Настя, но не решилась заявить об этом вслух. Побоялась.
Однако она не побоялась усомниться в безупречности предложенной им версии отцовства.
— А если не поверят? — Она смущенно осеклась. — Ведь о вас ходят такие слухи…
Игорь Ильич мгновенно понял ее недоговорку.
— О том, что я лидер голубой мафии? — Он заливисто расхохотался. — Милая, если бы ты знала, каких денег стоило мне запустить о себе эту дезу… Что только не сделаешь, чтобы подстегнуть интерес к своему детищу — телеканалу.
Настя верила ему и одновременно не верила. Но что ей оставалось делать? Только смириться с неизбежным.
Они обвенчались в местной православной церкви. На свадьбу — будто бы тайную, будто бы негласную — были приглашены оператор из местного корпункта и многочисленные фоторепортеры. Церковный венец несли художественная старуха лет ста с лишком (кажется, отобранная для церемонии на специальном кастинге) и древний старик, еще крепкий, но подозрительно живописный, как будто его тоже долго искали по картотеке «Мосфильма», чтобы специально вставить в кадр.
Возвращаясь в самолете домой, Настя развернула московские газеты. «Свадьба медиамагната и телезвезды!» — кричали аршинные заголовки таблоидов. «Скромное венчание на греческом острове! Эксклюзивные снимки нашего корреспондента, тайно проникшего в храм!» Далее текст гласил о внезапно возникшем у влюбленных желании соединить свои сердца, о тысячелетней церквушке с обсыпавшимися фресками, о монахе с Афона, обвенчавшем новобрачных, о свидетелях из ближайшей таверны, о том, что новобрачные поначалу хотели оставить свои отношения в тайне, чтобы не повредить карьере теледивы, но так и не сумели сохранить секрета… Что прежний жених звезды, знаменитый хоккеист, сначала хандрил и рвался в Москву, чтобы выяснить отношения с прелестной изменницей, но, связанный по рукам и ногам драконовским контрактом с HXЛ, остался в Канаде, и даже быстро утешился, подыскав замену своей неверной возлюбленной — певицу местного кабаре, которую вскоре сменила очаровательно доступная поклонница… Истина терялась под напластованиями отборного вранья — вряд ли хоккеист помнил даже имя своей формальной невесты, а тем более горевал о ней.