Ольга Голубева все время вспоминала слова немолодого лейтенанта, которого все звали Андреич: «Дожить бы до Нового года… И чтобы с елкой!» И ей так хотелось, чтобы эти ребята выжили и отметили вместе с ними Новый год, и чтобы с елкой. Привезли мешки — каждый защищен дубовыми досками и железными поясами. Какие же это вообще-то мешки?
Разве что условно можно их так назвать. «Метрового диаметра кишка из толстого брезента набита всякой всячиной, обвязана, как копченая колбаса, бечевкой. Посреди петля, на которую подвешивают ее к крючку бомбодержателя»[140]. таким громоздким грузом, очень тяжелым для По-2 с его слабеньким моторчиком, Ольга Голубева вылетела с летчицей Ниной Ульяненко на противоположный, огненный берег пролива. Надевая морской спасательный пояс, который должен был надуться в воде, Ольга подавляла в себе беспокойство, вспоминая совет погибшей под Новороссийском Дуси Носаль, первого Героя Советского Союза в полку: «Тревоги оставляй на земле!» В низкой дождевой облачности Нина и Ольга долетели до противоположного берега. Ветер отнес их к северу, так что пришлось поворачивать и искать Эльтиген. Вскоре его стало видно: пожары, беспрестанные вспышки взрывов. Мешок удалось сбросить со второго захода прямо к белому зданию школы.
С каждым полетом Ольга чувствовала себя увереннее и скоро уже кричала морякам, снижаясь: «Эй-ей! Держитесь!» или «Лови воблу, полундра!»[141]. Аня Бондарева бросала еще и письма, объясняясь своим «морячкам» в любви. Не получив подкреплений, эльтигенский десант 6 декабря прорвался к горе Митридат. Тяжелораненые, которые не могли идти со всеми, попросили, чтобы им дали оружие и боеприпасы, чтобы поддержать прорывающихся товарищей[142].
Камни, камни — холодные, острые камни. Куда ни шагнешь, повсюду камни и темнота, сплошная, черная темнота. Подземелья справа и слева, впереди и сзади, им нет конца. Над головой — 25 метров камня. Огромная каменная масса давит на тебя и теснит, хотя места здесь столько, что кое-где могут проехать и грузовики, и танки — если только свод или стены пещер не обрушены бомбежкой.
Чем осветить эти громадные подземелья? С освещением неважно. Здесь размещено очень много воинских частей, и свет все добывают как могут: умельцы делают лампы из противотанковых снарядов, в которые наливают бензин и вставляют фитиль из тряпки, или жгут лучину. Но, может быть, и к лучшему, что многие подземные коридоры и залы так и остаются во тьме: лампа осветила бы там жуткие картины.
Чем дальше, тем тяжелее воздух. Пахнет сыростью и гнилью, на земле валяются тряпки, клочья бумаги и кости. Много незахороненных человеческих останков. Красная армия вернулась сюда лишь пару недель назад. Стены исписаны словами, лозунгами, фамилиями. Почти все, кто написал это, мертвы. Лишь некоторые из них попали в плен к немцам[143].
Вот отсек, полный тел погибших солдат. Они лежат в шинелях, рядом винтовки. Кто-то лежит в середине подземной галереи, другие — вдоль каменных стен, кто-то полусидит, прислонившись к стене, — жуткое зрелище. Очевидец, хоть он и принимал участие в пяти десантных операциях, вспоминал, что ничего страшнее этого зрелища на войне не видел. «Потрясенные, мы стояли и молчали. И тогда в этой поистине гробовой тишине Сельвинский[144] сказал: „Ну, вы как хотите, а я дальше идти не могу“»[145].
Подземный госпиталь тоже невозможно было забыть: за столом сидел труп человека в белом халате, как будто доктор даже мертвый продолжал свою работу. Повсюду — каменные могилы тех, кто умер в первые дни осады, когда у товарищей еще были силы, чтобы их похоронить.
Эти страшные картины не нуждались в словесных объяснениях. Да и не осталось никого, кто мог бы рассказать подробно о том, что произошло здесь после того, как основные советские войска эвакуировались через Керченский пролив в мае 1942 года. Многие части, имевшие приказ обороняться до последнего, эвакуированы не были. Горстка выживших, которые расскажут об этой трагедии позже, еще много лет проведут в кругах ада: сначала в немецких концлагерях, потом многие в ГУЛАГе — за то, что сдались в плен.
В конце ноября 1943-го в Аджимушкае было холодно и сыро. Со стороны Азовского моря дули сильные ветры. Глинистая земля раскисла от дождей. Катакомбы, куда отвели на отдых взвод девушек-снайперов, были желанным убежищем: тепло, сухо и очень, очень тихо. Съехав туда сверху по обледенелому склону на попе, как с детской горки, девушки попали в совершенно новый мир. Вокруг «жгли костры, пахло… древесной смолой и горелым маслом»[146]. Стрельбы и гула артиллерии почти не было слышно.
Постепенно девушки осваивались в этой странной обстановке: разводили небольшие костры, добывали масло, а чаще, у танкистов, бензин — для светильников, сделанных из гильзы от зенитного снаряда, или просто жгли шланг противогаза, засунув его в гильзу от снаряда. Шланг горит долго, испуская огромное количество черного дыма. «Потом полгода черным откашливались», — вспоминала Катя[147]. Собирали плоские камни, из них сделали стол и даже стены, устроив себе отдельную «комнату». Отдыхали, по нескольку суток не выходя из подземелья.
С водой было туго, очень мало ее там, в Керчи, даже на поверхности. Поблизости наверху один колодец с мутной водицей. Туда ходили те, кто дежурил по кухне, — старались перед рассветом, но иногда, если не очень стреляли, и днем. Катя как-то дежурила вместе с Лидой Рясиной из Армавира, и та взяла у нее из рук ведро, когда Катя собралась еще раз идти за водой: «Сколько ты можешь ходить? Теперь давай я!» С поверхности Лида не вернулась. Позже Кате сказали, что, тяжело раненную, ее нашли у колодца и увезли в Керчь. Там Лида умерла[148].
После недели или двух отдыха снайперов стали водить на «охоту», на поверхность. Тепло одетые, в телогрейках и ватных штанах, в варежках с отдельными большим и указательным пальцами, в валенках, с фляжкой и запасом хлеба, первая группа — несколько человек — ушла на поверхность. На позициях стрелкового полка земля была перепахана взрывами — такого девушки еще не видели. Но не каждая воронка для солдата могила, как сказала своей паре Галя Колдеева. В тот же, первый, день Гале и Ане удалось подстрелить «ишаков» — двух немцев, тянувших на санках бутыль с водой, а позже Гале удалось «снять» пулеметчика[149]. Катя Передера и Женя Макеева открыли счет на следующий день. Немцы здесь были близко, всего-то метрах в ста пятидесяти, их лица отчетливо видно в прицел. В траншее снайперы оставались до темноты, в сумерках могли вылезать. С колотящимся сердцем, перебежками добирались до каменоломни. Там была безопасность. «Добежал до каменоломни — значит, будешь живой», — говорили девушки[150].
Вскоре они усвоили, что, когда их выстрел оказывается удачным, немцы часто открывают минометный огонь, и тут уж всем надо лежать и молиться, чтоб пронесло. А как-то Женя Макеева с парой (в тот день она была не с Катей) на ночном дежурстве в траншее избежали еще более серьезной опасности. К окопу близко подобрались немцы — группа поиска, пришедшая за «языком». Женя заснула, но ее напарница была начеку. Девушки сняли выстрелами двух из группы, в остальных бросили гранату. Подоспели солдаты и отбили атаку[151].
Шли месяцы, а ничего не менялось. По-прежнему странная, изнуряющая жизнь в катакомбах, постоянная нехватка воды, по-прежнему пшенка или перловая каша, ржавая селедка, мерзлый, и очень невкусный из-за этого, хлеб[152]. Однажды в катакомбах их случайно встретила только что приехавшая и прикомандированная к штабу полка медсестра Женя Грунская, лучшая подруга Гали Колдеевой по Краснодарской школе[153]. Она попросила перевести ее во взвод к снайперам, у которых не было санинструктора, и с ними осталась до своей гибели. От Жени краснодарские девчонки узнали все новости о своем городе. Грунская даже побывала на процессе о зверствах фашистов и их пособников на территории Краснодара и Краснодарского края. На него приезжали писатели, в том числе Алексей Толстой[154]. Когда кто-то из девчонок спросил ее, правда ли, что в Краснодаре вешали предателей, Женя рассказала: «Ой, девочки, что было!.. Привезли их на площадь, что против военной комендатуры, поставили каждого перед петлей. Они смотрят вниз и трясутся как в лихорадке. Начались выступления. Все требовали повесить. Выступал и Алексей Толстой»[155].
В катакомбах установилась своя жизнь. В большом зале, где после выборки породы осталось возвышение, проводили митинги и концерты самодеятельности. Играл гармонист, устраивали танцы. Как любили танцевать Катя и Женя! Женя из этой пары была более бойкая, хоть Катя тоже не робкого десятка. Когда девушки шли по катакомбам, парни старались познакомиться, завязать разговор, и отвечала чаще Женя — весело, с юмором и легко. Без кокетства[156].
8 Марта встретили со стенгазетой и концертом, танцевали. Десятого или одиннадцатого Катю кто-то позвал: «Передера, твоя сестра приехала!» По темной галерее знакомый солдат вел к ней сестру Нину. Это было настоящее чудо. Сестры не переписывались, знали друг о друге только от матери — но в письме все равно не напишешь, где ты сейчас находишься. Оказалось, что Нина, часть которой стояла в 50 километрах, случайно услышала о Кате от раненого в своем полевом госпитале. Выпросила увольнительную, собралась и поехала: часть пути — на попутке, часть — пешком. Пробыв с Катей час (поговорили, поделили хлебную горбушку, которая была у Нины с собой, и Катин обед из пшенки и селедки), Нина пустилась в обратный путь. Снова они увиделись только после войны.