.
Девушки были еще очень молоды, и подавляющему большинству из них не приходило тогда в голову, что на войне «придется воевать на два фронта», что они будут находиться под постоянным вниманием мужчин, часто грубым. Что по приезде на фронт некоторые взводы ждут унизительные «смотрины» — представители штабов для начала выбирали самых красивых девушек для работы при штабе, чтобы офицерам было с кем завести романчик. Эти девушки не так рвались бы на фронт, если бы знали, что лучшим вариантом для себя многие сочтут вступить в близкие отношения с кем-то из командиров — чтобы защищали от остальных. И что некоторые подвергнутся сексуальному насилию — не от немцев, от своих.
Машу Максимову тревожили намеки в письмах, приходивших с фронта от жениха Вани. Чуть не в каждом письме он повторял, что ей и вообще любой девушке на фронте не место. «Ты не представляешь, как тебе плохо, тяжело здесь придется», — писал он: большего цензура не пропустила бы. Маша, девушка неглупая и достаточно уже повидавшая в своем бедном рабочем квартале Калуги, кое о чем догадывалась. Фронтовичкам, приезжавшим в школу с фронта и рассказывавшим курсанткам о том, «как хорошо на фронте», она лично не верила. И совершенно не расстроилась, когда узнала, что ее оставят командиром отделения со следующим выпуском, третьим[185].
У большинства выпускниц на третий год войны имелись не только патриотические устремления, но и личные счеты с немцами. Кто-то жил на оккупированной территории и видел врага вблизи, кто-то оставил под оккупацией родных, кто-то потерял друзей или семью, кто-то, как Лида Бакиева, долго уже не получал писем с фронта.
Лида, худенькая и спортивная смуглая темноволосая девушка, ушла на фронт из Алма-Аты. В 1944-м ей было всего девятнадцать лет. В семнадцать Лида вышла замуж за веселого и доброго паренька-сироту, повара, всего на пару лет старше себя. Его звали Сатай Бакиев, но друзья почему-то прозвали Володей. С мужем Лида прожила лишь несколько месяцев. Началась война, и его сразу призвали. Пошла бы она на фронт, если бы не ушел Володя? Конечно. Без фронта, без помощи своей стране в ее огромной борьбе Лида, активная комсомолка, себя представить не могла. Но она была особенно рада, что после школы ее отправили на 2-й Белорусский фронт, тот же фронт, с которого она в последний раз получила письмо от Володи. Письмо пришло уже давно, других не было. Вдруг он ранен и она отыщет его в госпитале? А если погиб, она отомстит за него немцам и приблизит победу.
Комиссар Екатерина Никифорова ездила на фронт с первым выпуском, а второй лишь напутствовала при отъезде из школы. Бывшие курсанты потом часто вспоминали внимательную к ним, спокойную и твердую женщину. Запомнились ее беседы — о снайперском деле, о войне, о политике, о жизни. О Зое Космодемьянской. Пример этой московской девушки, русской Жанны д’Арк, в те годы вел на смерть многих ее ровесников, почти детей.
Еще весной 1943-го на всю страну прославилась краснодонская «Молодая гвардия».
Ребята и девушки, создавшие подпольную организацию, были выданы предателем и зверски замучены фашистами. Александр Фадеев позже написал о них роман, так и называвшийся — «Молодая гвардия». В нем рассказывалось о борьбе и гибели Олега Кошевого и его товарищей, но это было, конечно, художественное произведение, пусть и написанное на основе реальных событий. Краснодонские комсомольцы, вчерашние школьники, которым было от четырнадцати до двадцати пяти, а большинству — по шестнадцать или семнадцать лет (организатору подпольной группы Олегу Кошевому едва исполнилось шестнадцать), здорово отличались от созданных Фадеевым художественных героев — людей невиданной силы духа. Все они были обычные, честные и хорошие ребята, почти дети, любившие Родину и с увлечением включившиеся в борьбу. В силу возраста большинство из них не отдавали себе отчета в том, чем все может закончиться. Люба Шевцова, член штаба «Молодой гвардии», восемнадцатилетняя радистка диверсионной группы, написала из тюрьмы такую записку:
«Здравствуйте, мамочка и Михайловна! Мамочка, Вам уже известно, где я нахожусь. Я очень сейчас жалею, что я не слушала Вас, а сейчас сожалею, так мне трудно. Я не знаю, никогда не думала, что мне придется так трудно.
Мамочка, я не знаю, как Вас попросить, чтобы Вы меня простили за то, что я Вас не слушала, но сейчас поздно. Мамочка, прости меня за все, что я тебя не слушала. Прости. Может быть, я тебя вижу в последний раз.
Прости меня, я не знаю, как простишь. Не увидела я своего отца и уже, наверное, не увижу маму. Передайте всем привет. Тете. Всем, всем. Шуре, пусть меня тоже простит… Прости, уже больше, наверное, не увидимся…»
Любу, как и других ребят, немцы после пыток расстреляли, но после освобождения Краснодона мама Любы Шевцовой получила еще одну весточку от дочери. На стене камеры Люба нацарапала: «Прощай, мама, твоя дочь Любка уходит в сырую землю».
Об этих письмах, письмах не железного большевика, а растерянной, ошеломленной близостью гибели юной души, Александр Фадеев если и знал, то не стал писать в своей книге: для его произведения они были лишними. Любка Шевцова, Любка-артистка, певица, танцовщица, бесстрашный борец с фашистами, в романе «Молодая гвардия» принимает смерть с гордо поднятой головой и без тени сомнения.
Глава 7«Это был чей-то отец, а я его убила!»
Раненый, принесенный ночью к землянке полкового доктора, больше не нуждался в помощи. Тело в залитой кровью шинели оставили до утра у входа в землянку. Когда под утро, выйдя из соседней землянки «по-маленькому», его увидела Аня Мулатова, он уже закоченел и задубела окровавленная шинель. Анюту затошнило[186]. Она с детства ужасно боялась крови.
Утром, когда раздавали пшенную кашу на завтрак, оказалось, что она не может есть. Только брала в рот ложку каши, как начинало казаться, что рот полон теплой крови. То же самое на другой день и на третий. Анина снайперская пара Тася Пегешова не выдержала и пожаловалась доктору[187], который размещался в землянке рядом. Доктор Аню вылечил: свернул самокрутку и велел ей, никогда ни до, ни после не курившей, затянуться. От крепчайшего табака Аня страшно закашлялась, «потекло изо всех дырок». Отвращение к еде табак отбил. А год спустя Ане ничего не стоило ткнуть раздувшийся труп немца штыком в живот, «чтобы газ выпустил»[188].
Оказалось, что ко всему можно привыкнуть. Даже к трупам в различной степени разложения, которые сначала кажутся невыразимо жуткими, на войне очень быстро привыкаешь. В те же мартовские дни где-то недалеко от Ани, в Белоруссии, молоденькая медсестра Зоя Александрова, пользуясь затишьем в боях, немного отошла вглубь от передовой, в лес. Она оказалась на «месте давнего боя». Вокруг повсюду лежали припорошенные снегом замерзшие трупы советских солдат. Трупы совершенно не испугали девушку, да и вообще мало что могло помешать ей осуществить свое непреодолимое желание. «Сделала бы это и под шрапнелью», — вспоминала она через много лет. Зоя сняла ватник и одежду, освобождая тело, которое, как от жгучего перца, «горело от укусов неисчислимых вшей»[189]. Она не давила их, а сгребала с одежды ногтями и бросала в снег. Ничего важнее в мире в ту минуту для нее не было.
Убитые солдаты, которых уже не боялась Зоя Александрова, лежали здесь с зимы: тогда была предпринята первая, не увенчавшаяся успехом попытка наступления. Когда на 3-й Белорусский фронт в 31-ю армию попал взвод Клавы Пантелеевой, армия стояла в прочной обороне. Здесь-то и нужен снайпер: он действует немцам на нервы, держит их в постоянном напряжении. До приезда в 1944 году девчонок из Подольской школы снайперских взводов в 31-й армии не было.
Март подходил к концу, а в Смоленской области еще лежал снег. Медленно двигаясь в сторону Белоруссии, Клава Пантелеева и ее товарищи видели в окнах поезда заснеженный лес, сугробы. А когда взвод высадили из поезда — как оказалось, еще очень далеко от фронта — и погрузили в грузовик, началась еще и страшная пурга. Сколько было снега! Толку от грузовика никакого не было: почти всю дорогу пришлось толкать его на себе[190]. Сколько они так «ехали» — день? Два? Бесконечно, показалось Клаве.
Наконец добрались до запасного полка, уже близко от передовой. Заселили их в землянки, где с непривычки было неприятно находиться — темно и очень сыро, промозгло. Но девчонки не унывали. Затопив печку, улеглись на нары: на две длинные палки были набиты жердочки, на них положены еловые ветки — вот и вся постель. Заснули в тот вечер как убитые.
Через день, когда метель успокоилась, настало время познакомиться с немецким передним краем. Выдали маскировочные костюмы и бинты — забинтовать винтовки, чтобы черное не выделялось на снегу. Рано утром дали завтрак: хлеб и кашу, а на обед с собой бутерброд — хлеб с кусочком американской колбасы[191]. «Негусто», — показалось девчонкам, а на самом деле не так давно и появилась эта ленд-лизовская американская колбаса, и сколько людей вспоминали ее в голодные послевоенные годы. До нее тем, кто не мог получить свой обед с полевой кухни, приходилось обходиться одним хлебом, или сухарями, или концентратом, который грызли мерзлый, или ничем.
До немецкого переднего края, как объяснили Клаве и ее товарищам (повели одно отделение — двенадцать человек), было недалеко — где-то триста метров. До своих траншей придется добираться ползком, но где они? — все занесено глубоким снегом! Надя Логинова по ошибке поползла в сторону немцев, на заминированную нейтральную полосу. Что делать? Кричать страшно, они еще всего боялись в свой первый день на фронте. Но все-таки кто-то осмелился позвать погромче: «Надя! Надя! Сюда!» Надя вернулась, и наконец все вместе они приползли в свою заснеженную траншею