«Сейчас стреляет, нам конец», — успела подумать Клава. Из самоходки высунулся немец, и Клава и Таня обе по нему выстрелили. Как он упал, они не видели, потому что самоходка выстрелила по ним.
Потом они узнали, что снаряд попал в стену. Их отшвырнуло взрывной волной, комната заполнилась пылью, вокруг сыпались кирпичи. Они не могли прийти в себя и почти ничего не слышали. Куда бежать, им показали прибежавшие в дом — за ними — знакомые ребята-разведчики. «Снайпера, мы окружены!» — крикнули они и потащили Клаву и Таню за руки из полуобрушенного дома. «А где Аня Матох?» — спохватилась Клава. «Вон, гляди!» — показала Таня. Тело Ани сидело у стенки, рядом лежала оторванная голова.
Клава и Таня побежали за разведчиками, из кустов по ним стреляли. «Прыгайте!» — крикнули солдаты: впереди был высокий забор. Как перепрыгнули, Клава не помнила — потом пыталась представить себе и не могла.
За этим забором они заняли оборону, и вскоре подошедшая другая часть их разблокировала. Разведчики их спасли, была уверена Клава. И, встретив их через несколько дней, подбежала и поблагодарила: «Ой, спасибо вам, ребята!»
Через несколько дней, когда 1-й Украинский фронт занял Яблонец, Клава возвращалась в Явор, в тот дом: искала Аню и свои вещи, которые так и остались на втором этаже, где ночевали девушки. Аниного тела в доме не было, и не удалось узнать, кто похоронил ее. Из своих вещей Клава нашла только фотографию сестры Тани, на которой отпечаталась подошва сапога. Жаль было вещмешок — в нем было все Клавино фронтовое имущество, все фотографии и письма от родных. Фотографии остались лишь те, которые Клава присылала с войны сестрам и матери, и еще фотография Михаила, которую Клава носила в кармане на груди[466].
«Все было на войне. И смертью нелепой погибла Нина Толченицына, а я осталась жива», — записала через много лет после войны Анна Соколова. Как и другим, ей было очень обидно за товарищей, погибших в последние дни войны, и мучила вина за то, что не тебя забрала смерть. Около Моравской Остравы полк переходил Одер по понтонному мосту, и немцы стреляли с другого берега. «Вода ледяная, холод, скользко, течение очень быстрое», — вспоминала Соколова. В этой неразберихе Нина, когда ее легко ранило, упала с моста и утонула. Какой глупой была ее смерть! Река здесь была совсем мелкая, «по щиколотку». Погубило Нину то, что они совершенно вымотались после пешего марша — «день и ночь с полной выкладкой»[467]. Сколько они видели уже смертей, но умершие в последние дни войны запоминались навсегда.
«Снайпер! Снайпер!» — кричал молоденький солдат, которого все звали Коленька. Он умирал от полученного 8 мая тяжелого ранения в живот и хотел, чтобы Тая Киселева, помогавшая в госпитале в качестве санитарки, посидела с ним. Тая садилась и держала его за руку. «Ты ему только воды не давай!» — предупреждал ее, проходя по коридору, врач — как будто еще была надежда. По лицу у Таи то и дело текли слезы, было так жалко этого юного солдатика, умиравшего теперь, когда со дня на день кончится война. «Коленька, держись!» — а что еще она могла ему сказать?
В госпитале Тае нравилось, она подумывала, когда вернется, пойти учиться на врача. Она делала простые перевязки и помогала на операциях, пару раз даже упала в обморок, надышавшись наркоза: его давали раненым очень примитивным способом — попросту лили на рубашку, положив ее пациенту на лицо. «Кого мне дали в помощь!» — негодовал тогда хирург.
Немцы здесь, у границы Чехословакии, сопротивлялись как проклятые, и раненых в эти последние дни войны и даже после победы прибывало очень много. Среди них оказался офицер, который за Таей ухаживал, — заместитель комбата Ильницкий. «Свела судьба», — сказала ей одна из медсестер. Мстислав Ильницкий был старше Таисии на десять лет, образованный, из хорошей ленинградской семьи, обходительный и вежливый. По натуре — совершенно не солдафон, пользовался уважением солдат. Девчонки, видя, как он галантно дарит Тае после боя цветочек, завидовали и шипели ей, что она подметки его не стоит. Но она поняла, что любит его, только когда увидела тяжело раненным в госпитале. Так обидно было, когда в те дни умирали раненые: они ведь пережили войну, война кончилась!
Ильницкий тоже звал в бреду снайпера, и пришедший посмотреть на него командир полка велел Тае идти сидеть с ним: «Он тебя зовет, иди!» Она села у кровати, и раненый «мертвой хваткой» вцепился в ее руку и ни за что не хотел выпускать. Как считала Тая, Ильницкого выходила она. В госпитале, вместе, они встретили победу[468].
В начале мая 1945 года «ночные ведьмы» летали с аэродрома севернее Берлина — точнее, просто с зеленого поля около городка Брунн. Летать было «почти некуда» — противник везде капитулировал. Бомбить посылали только группировку в районе порта Свинемюнде, откуда «немецкие войска спешно удирали пароходами через Балтийское море». Знакомясь с «районом боевых действий», они вылетали в дневное время «по треугольнику», стараясь, конечно, отклониться от маршрута в сторону Берлина — увидеть «логово фашистского зверя», как называли этот город в газетах. Их глазам открывался «огромный серый полуразрушенный город. Он весь дымится, кое-где догорают пожары. Небо почти сплошь затянуто дымом, и солнце светит слабым желтоватым светом…»[469]Неужели кончается война?
Немцев в Свинемюнде добивал на земле полк Тамары Рогальской, который повернули с берлинского направления в начале мая. Переправляться они должны были на шлюпках, и, хотя с большой земли их поддерживала огромная сила артиллерии и с воздуха тоже поддерживали, переправляться было очень страшно. Все понимали, что это уже конец, но немцы стреляли вовсю. Зайдя по пояс в воду, девушки забирались в шлюпки. Тамара залезла первая, думая о том, что плавает очень плохо. Переправившись, девушки услышали, что погиб Павел Ярыгин, комбат из их дивизии, молодой, веселый командир, который здорово пел и нравился девушкам. Когда был взят порт Свинемюнде, встретились с другим полком той же дивизии. Солдаты кричали: «Победа! Победа!» — и девушки подумали, что это кричат потому, что взят порт.
Тамаре и ее подругам довелось участвовать в братании с союзниками. Почти никто из них ни до этой встречи, ни после не видел иностранцев. Поразило их то, что американцы были всякие — и белые, и черные. А американцев поразили эти молодые женщины с автоматами (в том наступлении они были без винтовок). Тамара запомнила, как два солдата — черный и белый — кричали, увидев их, «Вау! Вау!», девушкам это показалось очень смешным. Кто-то из девчонок, как и солдаты, уже вовсю обнимался с американцами. На сердце было ощущение необыкновенного счастья[470]. Как все они мечтали об этом дне, о том, что «мы доживем и кончится война, и какая тогда будет жизнь…»[471].
Глава 21«Ничего не обещают они!»
Часть Веры Чуйковой стояла в сорока километрах от Берлина, и, как многих солдат, девушек-снайперов возили после победы в фашистскую столицу на экскурсию. Первое впечатление у Веры было: «с нашей стороны весь город разрушен». А в городке, где они стояли, организовали «лагерь гражданских» для женщин — фильтровали, проверяли тех, кто внушил подозрение советским властям. Девушки-снайперы пошли туда из любопытства, посмотреть. Издалека, из-за ограждения, женщины из лагеря — русские женщины — махали им. Комбат Бочаров, узнав, что девушки туда ходили, предупредил: «Вы с этими женщинами не общайтесь» — и объяснил, что эти русские женщины специально были заражены венерическими болезнями[472]. Девушек-снайперов охватила брезгливость и жалость к тем женщинам и злость на них, что немцам продались: теперь вот сами виноваты.
Все, чего хотелось Вере и ее подругам, — это отоспаться после тяжелых последних месяцев. Однако расслабиться не получалось: до победы они обучали пополнение, солдат 1926 года рождения. Сначала отношения не складывались — девушки-сержанты начали с солдатами заниматься строевой подготовкой; солдаты роптали, что баб поставили. Потом, когда пошли занятия с оружием, в том числе трофейным, которое девчонки учили солдат разбирать, собирать, пристреливать и метко стрелять из него, солдаты все же начали испытывать к этим девушкам уважение. А девчонкам очень хотелось домой. Все обсуждали, как приедут, как переоденутся в платья, что приготовят из еды, куда пойдут. Комбат, очень хороший человек, когда слышал об этом, все говорил им: «Девчата, девчата, куда вы так рветесь, там ничего хорошего нет…» Без подробностей: он и так рисковал. Вера убедилась в том, как он был прав, только вернувшись домой: письма, которые приходили им на фронт, были просмотрены цензурой, «половина заляпана, оставят про домашние дела только», так что они не знали даже, что в тылу все еще карточки и голод[473]. «Все так ждали победы, так хотели домой вернуться, родителям помогать»[474], — вспоминала Лидия Бакиева.
Отпраздновали победу, а о демобилизации для большинства из этих девушек и речи не шло. Веру и ее подруг отправили помогать Смершу: требовались писари, составлять бумаги на бывших советских военнопленных. Вере запомнились длинные опросные листы — где попали в плен, где были в плену, и так далее, и так далее. Во время допросов в комнате сидела служебная собака. «Наверное, не надо так с людьми, — шептались девушки в казарме. — Воевали же, кто-то раненый в плен попал, кто контуженый». А их теперь как врагов допрашивают, с собакой. Однако все сходились в том, что наверху начальству виднее[475]