Вторую геройски воевавшую и погибшую в бою девушку-снайпера из роты «королев» звали Роза. Роза Шанина была из Архангельска, воспитательница детского сада. Это была очень активная высокая, румяная, светловолосая девушка. У Розы были ясные большие глаза, приятное лицо и густые волосы, но она, с Аниной точки зрения, была совершенно неженственная, ходила мужской походкой враскачку, была грубовата. Говорила громким голосом, с простонародным выговором, сильно окая. Когда в 1944 году Аня увидела во фронтовой газете статью о Шаниной, где корреспонденты называли Розу красавицей, она мысленно не согласилась с таким определением[87].
А Клава Пантелеева была маленького роста, из роты «карандашиков». Как пришли они с Марусей Чигвинцевой на первое построение и встали рядом, так и отправили обеих парой в седьмую роту — с самого начала в школе девушек разбили на пары, и парами потом они учились и работали на фронте. Запомнила Клава из героически погибших только маленькую и худенькую Алию Молдагулову[88]. Впрочем, Алию, необыкновенно активную девчонку, помнили и в других ротах. Клава Логинова запомнила ее с первого же дня: только их привезли в Амерево, как Алия «прибежала, спросила: „Вас кормили?“ и, получив отрицательный ответ, „убежала, шустрая“, разбираться, в чем было дело»[89].
Курсанты начали осваиваться с новым распорядком дня, с военной формой, с мужскими прическами. Ане Мулатовой отрезанные локоны было жалко, когда «тяжелыми колбасками» они упали на пол. Но особенно переживать не стала — бог с ними, с «колбасками». Клаве Пантелеевой новый вид товарищей и свой собственный казался комичным: стрижки как у мальчиков, с короткими чубчиками, да еще в придачу к мужской форме, которая была всем велика и сидела на девчонках смешно. В день, когда стригли, болела Клавина пара Маруся Чигвинцева, и ее не подстригли. Когда курсанток вели строем по Подольску, стоявшие у дороги дети закричали: «Мама, а почему все идут дяди и только одна тетя?»[90]
С первого же дня армейской жизни взялись за них как следует — умываться после подъема в шесть утра повели за два километра на речку. Заболтавшись в столовой, девушки тут же поняли, что позволить себе такого больше не смогут: раздалась команда встать из-за стола, а никто из них еще и поесть толком не успел[91].
Их учили серьезно: в казарме — теоретическим дисциплинам, в том числе баллистике, а также материальной части. Строевая подготовка и стрельбы занимали все остальное время, в любую погоду девушки подолгу находились на улице. Учили рыть стрелковые ячейки различных типов, маскироваться и подолгу сидеть в засаде, ориентироваться на местности, ползать по-пластунски; помимо этого были еще и специальные, для снайперов, занятия: на тренировку наблюдательности и памяти, зрения и твердости руки. Учили еще и приемам рукопашного боя, и метанию гранат[92].
Начав заниматься на полигоне, курсантки сначала вырыли там глубокие траншеи и окопы, оборудовали огневые точки и построили примитивные оборонительные сооружения — сколько же земли пришлось перекопать саперными лопатками! Потом начались занятия по стрельбе на полигоне, где девушки теперь проводили целый день: окапывались, маскировались, учились передвигаться ползком и перебежками и стреляли, стреляли. «Стреляли по мишеням в полный рост, поясным и грудным, бегущим и неподвижным, открытым и замаскированным; стреляли стоя, лежа и с колена, с упора и без него; стреляли на ходу и в статичном положении»[93]. Патронов давали сколько угодно, только требовалось потом собрать все до единой гильзы, и частенько девушки, помогая кому-то из товарищей, у кого не сошелся баланс, ползали все вместе на коленях в грязи, отыскивая пропажу. Когда они научились «сносно владеть оружием», обычные винтовки им заменили снайперскими[94].
Из Амерева в сентябре школу перевели в бывшее имение графа Шереметева. Там девушки своими руками ремонтировали полуразрушенные помещения. Клаве Логиновой с товарищами досталась бывшая графская оранжерея. Намесили глины, натаскали кирпичей и сделали вполне сносное жилье. После войны Клава Логинова так же сама построила себе дом[95]. Поставили для них нары, где каждому отделению отводили свой этаж: «ложились рядком, как игрушечные солдатики в коробке». Зато у каждой были собственный матрас и подушка, пусть и соломенные, и собственное серое и жесткое солдатское одеяло. Да еще и постельное белье из бязи, и вафельное полотенце, всегда чисто постиранные[96]. У многих деревенских девушек дома такой роскоши не было.
В большой семье Ани Мулатовой (отец был ремесленник, так что жили они вообще-то лучше соседей) все дети спали вместе на полу на домотканом фиолетовом шерстяном одеяле, которое очень любили блохи. У отца с матерью была за занавеской кровать. Постельного белья не было и в помине. Из любого куска материи мать шила им одежду и бесконечно перешивала старье. Аня как-то вырвала клок из нового платья, играя в прятки, и мать ее побила. С обувью было плохо всегда. Как только сестра Лиза, придя из школы, снимала ботинки на каблуках, их обувал брат, у которого своей обуви не было.
Утром мама обычно варила суп из пшена, который ели все вместе из большого блюда деревянными ложками. Мать добавляла туда молока, отец начинал есть, и только тогда могли начинать есть и дети. На обед — тоже суп, картошка, квашеная капуста. Мясо ели очень редко, и когда его готовили, то первыми ели отец и те из детей, кто уже работал, остальные доедали остатки[97]. К 1940 году только-только стало полегче, а в 41-м началась война.
Помощники командиров взводов — как правило, тоже совсем молодые женщины, хорошо учившиеся в первом выпуске и оставленные при школе, — муштровали девушек на совесть. Внеочередной наряд получала каждая, не идеально заправившая свою постель: соломенный матрас с простыней без морщиночки, подушки в ряд, чтоб ни одна не выпирала, полотенца треугольниками и чтобы основания треугольников образовали прямую линию[98]. Если после подъема не успели одеться в отведенные для этого пару минут, следовала команда «Отбой!» — и все повторялось сначала.
Встречаясь после войны с женщинами, у которых была в школе помощником командира взвода, Зинаида Мелихова вспоминала разные веселые, забавные моменты. Девушки вспоминали другое: строгость Мелиховой, муштру, наряды вне очереди (на фронт Мелихова с ними не поехала: она была очень красивая, фигуристая девушка и, по мнению подчиненных, «игривая». Не особенно прячась, целовалась с офицером Одинцовым, за которого потом вышла замуж — и осталась в школе)[99].
Строгостью запомнились и мужчины — командиры взводов и рот (как правило, фронтовики после ранения). Конечно, сказалось еще и то, что девушки только что пришли из гражданской жизни, а теперь из них делали военных.
Клава Пантелеева и ее товарищи боялись начальника по тактике Панченко, ходившего во время занятий от взвода к взводу. Только чуть-чуть девчонки расслабятся, как снова: «Панченко идет!» Задача была — замаскироваться на местности так, чтобы тебя совершенно нельзя было заметить, и Панченко, пока не научились, гонял безжалостно. Через много лет после войны, придя на встречу выпускников ЦЖШСП, Панченко признался: «Девчонки, я вас так уважал. И так жалел»[100].
Почему-то больше всего запомнились случаи, связанные с пением в строю: усталые девушки проявляли непослушание, отказываясь петь, и тогда их очень эффективно заставляли это делать. У Ани Мулатовой командиром роты был Алмазов, «высокий, красивый мужчина, очень строгий». Нередко по пути в столовую, когда, страшно усталые после долгой — семь километров в одну сторону! — дороги на стрельбище и назад и целого дня трудов, они, без шапок и без рукавиц, только и мечтали скорее пройти триста метров до теплой столовой, поесть, вернуться и лечь, Алмазов командовал: «Запевай!» Усталые девчонки молчали. Тогда Алмазов менял команду: «Стой. Направо, налево, в сторону 5 шагов. Ложись» — и приходилось ложиться прямо в глубокий снег и ползти до указанного командиром места. В широкие голенища сапог набивался снег. Женщины в платках и телогрейках, остановившиеся на обочине дороги, чтобы посмотреть на девушек-курсантов, жалостливо вздыхали. А девчонки, только Алмазов отвернется, поднимались и перепрыгивали пару шагов, чтоб оказаться поближе к цели[101].
История о наказаниях за нежелание петь в строю имелась, наверное, у каждой выпускницы ЦЖШСП. Офицер по фамилии Иванов — командир взвода у Таисии Киселевой — тоже не любил неповиновения. Как-то девушки усталые возвращались с полигона и промолчали, услышав приказ запевать. Последовал приказ: «Лежать! Ползти!» — командиру попала вожжа под хвост. Нехотя они подчинились. На улице шел дождь со снегом, брякали котелки девчонок. Сначала они хихикали, потом пошли в рев. Спас их в тот раз встретившийся на пути начальник школы Кольчак. А когда учеба окончилась, Иванов, как и Алмазов, не скрывал теплого отношения к своим курсантам и тревоги за них. «Хорошие вы у меня девчонки, — сказал он им на прощание, — вы берегите себя!»[102] Жестокая муштра, считали бывшие фронтовики, готовит их подопечных к фронту, где будет еще труднее. И были правы.