Петруччо послушался безропотно, но на пути назад его шаги были слышны весьма отчетливо: он больше не прятался.
«Глупость какая-то во мне взыграла, – весело подумала Настя. – Вредничаю, как детсадовский малыш. Неужели у меня начинается маразм и я постепенно впадаю в детство?»
Так что там сказал Ромка, зачитывая свои записи? «Мы на такое не обижаемся. Все же все понимают. Это закон стаи. Каждый думает только о себе и своей карьере, это нормально. Каждый выгрызает свой кусок и никому не отдает. Но и зла за такое же поведение со стороны других мы не держим. Мы все такие. У нас по-другому нельзя». Как это можно интерпретировать? Третьякова думала о своей карьере, а не о больном колене Власова, и она не стала его ждать и сменила партнера. Укладывается в схему? Более чем. Судья Ярцева выполняла указание Федерации, от которой зависима. Не послушается – ей перекроют кислород и судить она будет какие-нибудь соревнования на первенство водокачки, а уж о выезде за границу за счет бюджета Федерации и мечтать нечего. Тоже можно понять. Елисеев вообще ни в чем не виноват.
А теперь рассмотрим в рамках этой же концепции тех, кто уже стал потерпевшим. Полицейский из Перми боролся не за карьеру, а за собственный карман. Ай-ай-ай, как некрасиво… Галина Носуленко не спортивную карьеру делать стремилась, а выйти замуж за москвича с квартирой и пристроиться в столице. Инна Ефимова тоже карьерой не рисковала, а пыталась набить кошелек каждой подворачивающейся на ее пути копейкой. Плохая какая тетя… Грант Артурович Ганджумян спортом вообще не занимался, сыночка пропихивал, за что и заплатил немалую денежку. И если закрыть глаза на убийство Михаила Болтенкова, то отлично выводится формула: любые поступки, связанные с собственной (именно собственной! Это важно!) карьерой, спортивной или какой-то другой, преступник может принять и готов понять и простить. А вот за поступки, продиктованные чистой жадностью, ненасытностью или тщеславием, он готов мстить.
Тогда все получается. Все. Кроме Болтенкова. Нет такого поступка, за который Власов мог бы его ненавидеть. Болтенков сделал его чемпионом, Болтенков добровольно отдал его другому тренеру, который готов был развивать в юном спортсмене талант парника, хотя отдавать перспективных спортсменов, тем более чемпионов, за которых идут надбавки к зарплате, никто не любит и за них бьются до последнего. Более того, впоследствии Михаил Валентинович взял Власова к себе на работу вторым тренером, пока тот учился в институте. Отношения у них всегда были прекрасными, ни одного конфликта.
Слишком много допущений. Слишком много. Алиби Власова говорит только о том, что у него есть невыявленный пока оперативниками источник значительного дохода, который позволяет ему платить какому-то наемнику. Вероятно? Вполне. Раскрытое убийство Галины Носуленко может оказаться следствием подтасовки и выбивания показаний и признаний, это у нас случается сплошь и рядом. Может такое быть? Может, и еще как! Использование ножа при убийстве Ефимовой – результат обдумывания ситуации и осознанного принятия решения о выборе орудия преступления с учетом места и времени. Реально? Ну… если этот наемник достаточно разумен и опытен в своем деле, то вполне.
Но Болтенков, Болтенков… С ним ничего не получается.
Значит, либо Настя ошиблась и формула подбора жертв какая-то другая, либо Михаила Валентиновича Болтенкова убили совсем другие люди и по совсем другим причинам.
Либо…
– Либо мы, – она не заметила, как концовку своих размышлений произнесла вслух, – чего-то не знаем о Болтенкове.
На нее уставились две пары изумленных глаз: темные и внимательные – Антона и Ромкины – ярко-голубые и азартные.
– Что вы на меня так смотрите? – сердито спросила Настя. – Вставайте, поехали к жене Болтенкова.
– Она ничего не знает, – удрученно проговорил Дзюба. – Она вообще к спорту отношения не имеет, врач МЧС, и в то время, когда Власов тренировался у Болтенкова, они еще не были женаты. С ней и Федя Ульянцев разговаривал, и я, и Баглаев ее допрашивал. Она совсем не в курсе спортивных дел.
– Но у него была первая жена, – добавил Антон. – И кстати, ее Баглаев не допрашивал.
– Данные на нее есть?
Антон вопросительно посмотрел на Дзюбу, в очередной раз за сегодняшний день почувствовав укол самолюбия: это ж надо было так наплевательски относиться к делу! Позор и стыдоба. Хорошо, что он хотя бы спохватился не слишком поздно. Возможно, упущенное еще можно наверстать. Слава богу, Ромка не подвел, он действительно пахал на этом деле за двоих.
– Есть, – Роман открыл блокнот, – и имя, и адрес, и место работы. И телефон тоже есть.
– Звони, договаривайся, – скомандовала Настя. – Я пока быстро на стол намечу, нам надо поесть, а то если поедем – вообще неизвестно, когда до куска хлеба доберемся.
Вообще-то план на сегодняшний день у нее был изначально совсем другим, и работа с Антоном и Ромкой в него никак не входила, зато входила поездка в супермаркет за продуктами и приготовление еды для мужа, племянника и Петруччо. Саньку и Петю ей удалось накормить из того, что нашлось в холодильнике и в шкафах, но вот ни поесть самой, ни накормить двух сильных здоровых молодых мужчин этими скудными остатками уже не удастся. И все равно надо что-то придумать, хоть горячие бутерброды, что ли… Правда, положить на них нечего: ни колбасы, ни сыра не осталось, все пошло на Петькин обед. Но, в конце концов, если намазать кусок хлеба маслом и подогреть в духовке, то со сладким чаем вполне потянет. Все лучше, чем совсем ничего. Правда, можно сварить быстренько макароны, заправить их тем же маслом и посыпать сахаром, так ее саму когда-то кормили, когда в Москве трудно стало с продуктами и далеко не всегда можно было купить в магазинах то, что хочется. Короче, выкрутится она как-нибудь, ничего, главное – парни с голоду не опухнут.
Ромка разыскал первую жену Михаила Болтенкова, работавшую учителем физкультуры в московском лицее, и договорился о встрече.
– Вот ведь причуды жизни, – задумчиво говорил он, жуя горячий промасленный черный хлеб и запивая крепким сладким чаем, – сидим в таком шикарном доме, построенном в таком дорогом месте, то есть практически миллионеры и всякие там олигархи. И едим пустой хлеб.
– Конечно, – со смехом откликнулся Антон, – в таком доме нужно поедать омаров под французским соусом и запивать изысканным вином! Ромка, в тебе бурлит чувство гармонии?
– И бурлит. – Дзюба хитро посмотрел на него. – И, между прочим, мое природное чувство гармонии противится тому, что тебя Анастасия Павловна называет на «вы». Не заслужил ты такого обращения, Тоха, не дорос еще.
– В самом деле, Анастасия Павловна, – обратился Антон к Насте, которая, держа в левой руке точно такой же кусок горячего хлеба, составляла список продуктов, которые необходимо будет купить на обратном пути. Она так увлеклась своим занятием, что прослушала начало диалога и встрепенулась только тогда, когда услышала свое имя.
– А?
Она оторвалась от списка и подняла голову.
– Я говорю: почему вы меня на «вы» называете? Ромку на «ты», а меня на «вы». Это как-то неправильно. Ромкино чувство гармонии протестует, да и мне неловко.
Настя с интересом посмотрела на Сташиса. А в самом деле, почему? Как-то так сложилось. Они познакомились два с половиной года назад, когда вместе работали над преступлением, совершенным в театре. Тогда Антону еще не было тридцати, но он выглядел очень серьезным и очень… каким-то взрослым, что ли. Зрелым. И умело держал дистанцию. У нее просто язык не поворачивался обращаться к нему на «ты». Теперь, когда их знакомству уже не один год, можно было бы и сменить форму обращения, но Антон, тяжелый, нервный, постоянно злой и напряженный, к этому не располагал. То ли дело Ромка – открытый, искренний, добрый.
– Хороший вопрос, – улыбнулась она. – Боюсь, ответ вам, Антон, не понравится.
– Ничего, я потерплю, даже если неприятно.
– Ну, смотрите, сами напросились… – Она испытующе глянула на него, словно проверяя на прочность: выдержит ли? – Вы не располагаете к доверительному общению и к панибратству. От вас веет холодом. Раньше, кстати, вы таким не были, я ведь хорошо помню вас, каким вы были осенью десятого года, когда мы познакомились. К панибратству вы и тогда и не располагали, но от вас исходило человеческое тепло, участие, готовность помочь. А сейчас вы стали другим. Извините, если обидела вас.
Он помолчал, тщательно вытирая испачканные маслом пальцы бумажной салфеткой, потом широко улыбнулся.
– Вы очень правильно все подметили, Анастасия Павловна. И возразить мне нечего. Давайте так: с сегодняшнего дня я перестаю быть недобрым и холодным, а вы начинаете обращаться ко мне на «ты». Договорились?
– Вполне, – рассеянно кивнула она, пробегая глазами список.
Надо добавить еще пару позиций, пока не забыла. Зато потом в магазине можно будет не напрягать память и просто смотреть в бумажку, не боясь упустить что-то нужное.
Перед уходом Настя перевернула схему расчерченной стороной вниз и, смеясь над собой, аккуратно положила несколько едва заметных меток. Если Саня и Педро проявят любопытство, это сразу же станет очевидным. Конечно, с ее стороны – абсолютный детский сад – штаны на лямках, но ей действительно интересно, захотят они посмотреть, над чем тут работали взрослые дяди и тети, или нет.
В теплую погоду занятия по физподготовке проводились в лицее на открытой спортплощадке. Именно здесь, на недавно выкрашенной в яркий зеленый цвет скамеечке, и сидела первая жена Михаила Болтенкова, ожидая оперативников. Увидев, что их трое, женщина сильно удивилась.
– Ой, как вас много-то! Я думала, кто-то один придет… Кто из вас мне звонил?
– Я. – Дзюба сделал полшага вперед. – Это я звонил.
С тех пор как Владимир Власов тренировался у Болтенкова, прошло не меньше полутора десятков лет, и они были готовы к тому, что жена тренера ничего не вспомнит. Но она вспомнила. И очень скоро стало понятно почему.