– Володя Власов был очень хорошим спортсменом, Миша всегда был им доволен, хвалил, радовался его успехам. Не помню ни одного конфликта между ними, хотя в той среде это довольно редкий случай.
– Почему же Власов перешел в другую группу, если все было так безоблачно? – поинтересовался Антон.
– Это была некрасивая история, – грустно усмехнулась она. – Миша банально продал мальчика Милочке Волынец. У нас в тот момент была трудная ситуация. Девяносто четвертый год, МММ… Ну, вы понимаете. Мы потеряли все, на что рассчитывали. А тут Милочка, которой нужен хороший мальчик подходящего роста, сложения и возраста, чтобы поставить его в пару. Конечно, просто так чемпиона никакой тренер не отдаст, это ведь прибавка к зарплате, не бог весть какая, но все-таки. И Миша сказал, что, если Милочка заплатит, он не станет удерживать Володю, более того, даже постарается сам объяснить ему, почему у Волынец Володе будет лучше.
– А Власов знал, что его продали? – спросила Настя.
Бывшая жена Болтенкова пожала плечами.
– Скорее всего, нет. Откуда? Ни Миша, ни Милочка не могли ему этого сказать. Ни один тренер не скажет такого спортсмену. А больше никто и не знал, только Миша, Милочка и я.
– Вы уверены, что ни Михаил Валентинович, ни Людмила Всеволодовна не рассказали об этом вообще никому? Ведь Власов мог узнать о том, что его продали, не от тренера, а от кого-то со стороны.
– Мог, – согласилась Болтенкова. – Но тут уж я ничем вам не помогу. Я не знаю. Сама я никому этого не рассказывала. А за Мишу и Милочку не поручусь. Хотя маловероятно, чтобы они трезвонили об этом на всех углах.
Они вышли с территории лицея и направились к месту, где оставили машины.
– Где у нас Волынец? – спросила Настя, открывая дверцу своего служебного «Пежо».
– В Венгрии, – уныло ответил Сташис.
– Когда вернется?
– Недели через три, не раньше.
– Номер телефона есть?
– Есть. Звонить?
– Звони. Не лететь же нам в Будапешт, – улыбнулась Настя. – Конечно, вопрос скользкий, отвечать на него ей будет в любом случае неловко, но ты уж постарайся сформулировать так, чтобы она ответила.
Антон кивнул и достал мобильник.
– Людмила Всеволодовна, позвольте еще один вопрос, – начал он, едва представившись и даже не поинтересовавшись, удобно ли ей разговаривать. – Как вы думаете, Власов мог узнать от кого-нибудь истинную причину, по которой он оказался в вашей группе?
«Молодец, – подумала Настя одобрительно. – Грамотно. Без нажима, без пафоса, без обвинений и вообще без этических оценок. Только факты».
Неизвестно, удобно или нет было в тот момент разговаривать Людмиле Волынец, но в том, что Антон попал на ее крайне раздраженное настроение, можно было не сомневаться. Он молча слушал доносящийся из трубки голос, то и дело срывающийся на фальцет, потом так же молча сунул телефон в карман.
– Ты даже не попрощался, – удивленно заметил Роман. – И не поблагодарил.
– А она трубку бросила, – ответил Антон. – Короче, она сама же Власову об этом и сказала. Он, когда работал у Носуленко, однажды пришел к ней посоветоваться по одному вопросу, зашел разговор о тренерской этике, о переманивании спортсменов, коснулись Болтенкова, и она Власову рассказала. К слову пришлось. По крайней мере, она так говорит. Я хотел спросить, как Власов отреагировал на эту информацию, но она отключилась.
– Значит, придется звонить еще раз, попозже, когда она остынет, – сказала Настя. – А пока нам и этого достаточно. Власов знал о том, что Болтенков его продал. И все укладывается в формулу: Волынец купила его ради собственной тренерской карьеры, поэтому к ней у Власова претензий нет. А вот Болтенков продал его исключительно ради материальной выгоды. Все сошлось.
Антон пообещал через некоторое время перезвонить Волынец.
– Будем надеяться, что она придет в сознание, – усмехнулся он. – И ответит на остальные мои вопросы.
– Хорошо, – кивнула Настя. – А мы с Ромой поедем назад.
– Вы с Ромой? А что, он теперь вам подчиняется, а не мне? – рассмеялся Антон, и Настя отметила, что еще вчера Сташис, пожалуй, откровенно разозлился бы на такие ее слова, а сегодня добродушно похохатывает. – А нельзя наоборот? Пусть Ромчик сам пашет, как умеет, а вы мною покомандуете, мне так спокойнее будет.
– Ну уж нет, – Настя тоже рассмеялась в ответ. – Мне нужна примитивная мужская сила, чтобы допереть сумки с продуктами. И кроме того, мне нужен человек, любящий и умеющий искать информацию в интернете. Ведь ты же не любишь, правда, Антон?
– Что есть – то есть, – признался Сташис. – Почему-то не лежит у меня душа к этому делу.
– Вот и ладно. Зато у тебя есть возможность вернуться домой и побыть с детьми, а мы с Ромкой уж сами как-нибудь.
Она уже завела двигатель, когда Антон стукнул костяшками пальцев в переднее правое окно с той стороны, где сидел Дзюба. Настя нажала кнопку, опуская стекло.
– Ром, вопрос такой…
Было видно, что Антону неловко, и Настя решила, что причина этой неловкости – она сама. Наверное, майор хотел бы, чтобы она не слышала. Пришлось сделать вид, что срочно понадобилось что-то в багажнике. Однако дело оказалось в другом. Антон не пытался говорить тихо, и ей все было отлично слышно.
– Твоя Дуня каждый день работает?
– Ну да, – ответил Дзюба недоуменно, – с десяти до семи. Но у них скользящий график, чтобы получалось по два выходных подряд, ломбард-то работает шесть дней в неделю. А в чем дело? Что-то заложить надо? Или оценить?
– Ищу варианты, кого бы просить Ваську с айкидо забирать по вечерам. Ну, на тот случай, если Эля уйдет. Утром-то я сам могу и Степку в сад, и Ваську в школу закинуть, а вот встречать уже никак не получается. Как ты думаешь, можно Дуню попросить? Хотя бы иногда…
Голос у Сташиса был умоляющим и виноватым.
– Да не вопрос ни разу! – уверенно отозвался Ромка. – Конечно, Дуня поможет, и я помогу, если что, мы же с тобой вместе не дежурим, так что если ты на сутках – я всегда подстрахую, не сомневайся. А помнишь, ты мне рассказывал про свою одноклассницу, она с тобой в одном доме живет? Ну помнишь, она однажды еще заходила к тебе, когда мы с тобой раскрытие по ювелиру обмывали. Ну?
– Да, Танька Кошевая, и что?
– Так она же сказала, когда пришла: «Тоша, можно я у тебя посижу хоть полчасика? Не могу больше в этом кошмаре находиться». И сидела с нами, между прочим, часа два, если не больше. Ты говорил, у нее вроде родители сильно пьющие и старший брат с ними заодно поддает.
– Да, было такое.
– Ну вот! – торжествующе воскликнул Ромка. – Чего ты ее-то не попросишь по вечерам с ребятами сидеть? Мне кажется, она с удовольствием будет приходить, ну, может, не каждый день, но все-таки… Она нормальная и к тебе хорошо относится, поможет с удовольствием, да и отсидится в тишине и покое.
Насте надоело делать вид, что то самое необыкновенно важное, что оказалось засунутым в багажник, никак не находится. Она захлопнула крышку багажника и подошла к Антону.
– Еще ты мне, помнится, рассказывал про соседей, супружескую пару, у которых была огромная библиотека и которые очень тебя поддержали, когда ты остался один. И кстати, если я могу быть чем-то полезной, то не забывай про старушку, – улыбнулась она. – Это сейчас я за городом прозябаю, но ситуация временная, и скоро я снова вернусь в Москву. Конечно, у меня работа, как и у тебя, не плановая, но зато свободное время бывает часто. И машина всегда на ходу. И Чистяков на подхвате. Так что имей в виду.
– Спасибо вам, – пробормотал Антон, и Насте почудилось, что он чуть не плачет.
Впрочем, наверное, почудилось. Разве может плакать бравый майор российской полиции, опер с Петровки?
Внутреннее раздражение, не покидавшее Антона уже много недель, ушло, остались горечь, чувство вины перед Лизой и детьми. И еще боль. Но отчего-то эта боль придавала мыслям ясность.
«Ведь все так просто, – думал он, разворачиваясь на шоссе, – все так очевидно. Я не сделал элементарного. Я не сделал вообще ничего. Как профессионал я – пустое место. Зря Ромчик надеется чему-то у меня научиться. Я подвел его. И себя самого подвел. И вообще всех».
Он приехал к Маклыгиным без предварительного звонка. Ни Павла Анатольевича, ни Валентины Яковлевны дома не оказалось, дверь ему открыла хорошенькая молодая женщина с большим животом.
«Еще чуть-чуть – и в декрет», – отметил про себя Антон.
– Мне папа с мамой говорили, что вы уже приходили, – приветливо улыбнулась будущая мама. – Вы что-то еще хотите спросить?
Антон ответил ей такой же беззаботной улыбкой, хотя в душе у него все ныло и болело.
– Для начала я спрошу, как вас зовут.
– Катя.
– А я – Антон, очень приятно, будем знакомы. – Он осторожно пожал протянутую мягкую маленькую ладошку. – Скажите-ка мне, Катя, у вас дома когда-нибудь были ножи фирмы «Самура», японские?
– Да, – тут же кивнула она, – мы им все время пользуемся, очень удобный.
– Можно взглянуть?
– Ну конечно. Пойдемте на кухню, только не обращайте внимания на наш беспорядок, у нас тут все заставлено…
С момента прошлого визита Антона в квартире мало что изменилось. Порядка, во всяком случае, больше не стало. Дочь Маклыгиных смотрела на гостя так, словно не видела его вообще, вся погруженная в ощущение будущего ребенка. Она даже не удивилась, почему полицейский, приходивший к ее родителям по поводу убийства их бывшей соседки по даче, вдруг спросил про какой-то нож. Ее волновало только одно: материнство.
– Вот, – Катя протянула ему тот самый маленький белый ножик, которым Валентина Яковлевна так ловко резала колбасу и который показался Антону каким-то игрушечным, ненастоящим.
Он внимательно осмотрел нож. Действительно острый. И совершенно невесомый. А вот клейма или логотипа фирмы нет. Как знать, что это действительно «Самура»? Да и какая, впрочем, разница? Ефимова была убита стальным поварским ножом, а не этой белоснежной игрушкой.