Нег любви вкусим скорее!
Наши юные года
Нам даны не навсегда.
Время к любящим сурово;
Солнце утром встанет снова,
Но упустим мы свой час —
Вечной будет ночь для нас.
Что ж мы медлим и таимся?
Мы ль с тобой молвы боимся?
Пусть шпионов полон дом,
Мы ль им глаз не отведем?
Мы ль перехитрить не сможем,
Тех, кто бдит над нашим ложем?
Плод любви сорвать — не грех.
Грех — не скрыть любви утех.
Ведь известно с давних пор:
Кто не пойман — тот не вор.
К НЕЙ ЖЕ[315]
Поцелуй меня. Про это
Не сболтну и по секрету.
Я любимую мою,
Как болтун, не предаю.
Поцелуй же, не хитри
И богатством одари
Мои губы. Им сейчас
Плохо без твоих. Сто раз
Поцелуй, а после — тыщу.
Снова — сто… Я этой пищи
Съесть готов такой запас,
Сколько в Ромни[316] трав у нас,
Сколько капель в Темзе синей
И песка среди пустыни,
Сколько звезд во мгле ночной
Золотят поток речной
В час, когда воруют счастье
Те, что у любви во власти.
Любопытный — дать совет
Хочет им, а их уж нет.
А завистник истомится,
Видя радостные лица.
ПЕСНЯ. ЖЕНЩИНЫ — ТОЛЬКО ТЕНИ МУЖЧИН[317]
Спешишь за тенью — она уходит,
Спешишь от нее — за тобой стремится.
Женщину любишь — тоже уходит,
Не любишь — сама по тебе томится.
Так, может, довольно этих причин,
Чтоб женщин назвать тенями мужчин?
Утром и вечером тени длинны,
В полдень — коротки и бесцветны.
Женщины, если мы слабы, сильны,
А если сильны мы, то неприметны.
Так, может, довольно этих причин,
Чтоб женщин назвать тенями мужчин?
ПЕСНЯ. К СЕЛИИ[318]
До дна очами пей меня,
Как я тебя — до дна.
Иль поцелуй бокал,[319] чтоб я
Не возжелал вина.
Мечтаю я испить огня,
Напиться допьяна,
Но не заменит, жизнь, моя,
Нектар тебя сполна.
Тебе послал я в дар венок
Душистый, словно сад.
Я верил — взятые тобой
Цветы не облетят.[320]
Вздох подарив цветам, венок
Вернула ты назад.[321]
Теперь дарить не свой, а твой
Он будет аромат.
ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ[322]
На струйку за стеклом взгляни
Песчинок крохотных —
Чуть больше пыли.
Поверить можно ль, что они
Когда-то человеком
Были?
Что, словно мошка, человечье тело
В любовном пламени сгорело?
Да, и теперь останки той
Любви земной
Не могут обрести покой.[323]
МОЙ ПОРТРЕТ, ОСТАВЛЕННЫЙ В ШОТЛАНДИИ[324]
Видать, глазаст Амур, да слухом слаб.
Иначе та, кого
Всего
Сильней люблю я, сердца моего
Отвергнуть не могла б.
Уверен, стих мой, обращенный к ней,
Был нежного нежней
И всех моих стихов сильней.
Так не споет влюбленно
И юноша у древа Аполлона.[325]
Но страхи между тем,
От коих мысль устала,
Кричат — она видала,
Что я уж сед совсем,
Что мне уж — сорок семь…
Моя любовь была ей не слышна,
Зато солидный мой живот она
Заметила, увы, и… осуждала.
ПОСЛАНИЕ К ДРУГУ, УБЕЖДАЮЩЕЕ ЕГО ОТПРАВИТЬСЯ НА ВОЙНУ[326]
Очнись от сна, мой друг! Ты слышишь, бьет
Набат войны в Европе и зовет
Прервать досуг греховный! Иль меж нас
Уж нет таких, кто в скверне не погряз?
Он кличет тех, кому постыло гнить
Без дела, кто хотел бы оживить
Мужскую честь, почившую в гробу,
Восстав на благородную борьбу.
Иным заботам смертных — грош цена.
Все их затеи рухнут, как одна.
Взгляни на честолюбца, что хвалу
Готов, как нищий, клянчить на углу
И лесть скупать за деньги, но в миру
Заслужит лишь бесславье и хулу!
А вот обманщик ловкий, что не чтим
Никем и никого не чтит — каким
Путем в своих он плутнях не пойди,
А все овраг змеиный впереди!
Вот гордый сэр, что важен и тяжел
На вид, а гол, на деле, как сокол.
Откроется, каков его доход,
И вмиг его от злобы разорвет!
А тот, кого зовет счастливцем свет, —
Всеобщей тайной зависти предмет,
И все его чернят, кто испокон
Мечтали сами быть в чести, как он.
Повсюду ложь, на что ни бросишь взгляд.
Бежать, бежать, куда глаза глядят! —
Велит нам разум. Уж честней бежать,
Чем в этой жиже смрадной погрязать.
Весь здешний мир замешан на дрожжах
Безумства, и царит в его садах
Безудержное буйство сорных трав,
Учение Создателя поправ.
Мир закоснел в распутстве и грехах,
И чужд ему небесной кары страх.
Все доброе опошлено. На всем
Печать двуличья. То, что мы зовем
Сегодня дружбой, — скрытая вражда.
Нет ни стыда, ни правого суда.
Молчит закон. Утехи лишь одни
Желанны тем, для коих честь сродни
Игрушке. Шутовства и чванства смесь —
Вот их величье. И в почете здесь
Обжора, франт да толстая мошна,
Что похоть их обслуживать должна.
Почем платил придворный жеребец
За ленты и крахмал, чтоб наконец
Стал вид его кобылке светской люб
И та ему подставила свой круп,
Пылая вожделеньем оттого,
Что лорд пред ней? И пакостней всего,
Что ей нельзя иначе поступить
(Днесь неучтиво шлюхою не быть):
Коль знатен он и вхож в высокий свет,
То с ним блудить — урону чести нет.
Что мы клеймим в лачуге как разврат,
То в замке — томной негой окрестят.
О, эти твари! Кто постиг вполне
Повадки их бесстыдные и не
Был возмущен! Коль голос чести тих,
Пусть смех и злоба сложат гневный стих
О тех, что пред нарциссовым стеклом
Рядят, кого им выставить ослом,
Сплетают в сеть цветки да завитки,
И чтобы уд мужской завлечь в силки,
Ему всечасно ставят западни.
А меж собой — как мелочны они!
Коль на подруге бант не так сидит,
Вмиг заклюют. Зато, забыв про стыд,
Едва завидят модный пикардил,[327]
Визжат, как будто слепень укусил.
Ревнуют, и бранятся, и юлят,
И бедрами виляют, и скулят —
Выделывают сотни мерзких штук,
Как свора исходящих течкой сук.
А с виду — лед. Ведь если им порой
Поклонник и подбросит фунт-другой
На сласти — разве ж это неспроста!
О, нынче нашим дамам не чета
Питс, Райт, Модс[328] — сегодня стиль не тот.
Им леди сто очков дадут вперед.
Народ наш горд, но уважает знать
И потону им склонен позволять
Жить в блуде, не таясь и на виду.
Здесь, как на бирже, их товар в ходу.
Кто похотью к чужой жене влеком,
Тот и свою не держит под замком.
Муж нынче грубым скрягою слывет,
Коль не пустил супругу в оборот
И не сумел всех средств употребить,
Чтоб с честного пути бедняжку сбить.
Сестрой торгует брат, а лорда друг
С его же леди делит свой досуг.
Не принято и думать ни о чем,
Кроме любовниц. Будет наречен
Пажом служанки тот, кто грубый пыл
Ни с кем из знатных шлюх не разделил
Иль не бывал бессчетно ублажен
Щедротами примерных наших жен.
Вот каковы дела и нравы их.
Достойны ли они, чтоб ради них
Терять здоровье? Разум? Сердце? Честь?
Швырять на ветер тысячи и сесть
Во Флит иль в Каунтерс?[329] Не в угоду ль им
Несется франт по людным мостовым,
В пух разодет, в карете иль верхом,
Чтоб из Гайд-парка въехать прямиком
На те подмостки,[330] где, как говорят,
Не принят слишком вычурный наряд,
Где гребни, склянки, пудры и духи,
Как, впрочем, и любовные стихи,
Уж не спасут. Не ради ль них, мой друг,
Себя мы обрекаем на недуг?
Безумства? Ссоры? Не за них ли пьем
Сверх меры, чтобы выблевать потом
С проклятьем? Отчего с недавних пор
В гостях напиться пьяным — не позор?
Что за геройство — прочих перепить,
Когда героя впору выносить
Проветриться? Таким предстал для нас
Мир немощный и дряблый. Всякий час
Пороки наши множатся. Они
В движенье постоянном (что сродни
Погоне), по телам и головам
Друг друга заползают в души к нам,
Переполняя чувства и умы,