И с арфою своей
Ждет песен поновей?
Или у нимф нет сил
Сорочий слушать крик, что долы огласил?
Молчанью твоему
Причина есть, видать.
Но знай, что ни к чему
Великому уму
Похвал и славы ждать —
Лишь сам себя хвалой он может награждать.
Пусть жадных рыбок стая
Стихи-наживки любит,
В которых фальшь пустая,
Искусством их считая,
Тщеславье рыб погубит,
И мир про глупость их с насмешкою раструбит.
Ты лирою своей
Вновь песню разбуди
И, словно Прометей,[344]
Огонь для всех людей
У неба укради.
Афина и тебе поможет,[345] подожди.
Пока же век нечуткий
Еще у лжи во власти,
Не создавай и шутки
Для сцены-проститутки.
Тогда хотя б отчасти
Ты избежишь копыт осла и волчьей пасти.
ОДА САМОМУ СЕБЕ[346]
Покинь театр бездарный
И этот век фиглярный,
Где что ни день творится суд неправый
Над каждой пьесой здравой,
Где наглостью и спесью с двух сторон
У мысли отнят трон.
Пусть ум их извращенный,
Тщеславьем изощренный,
Лютует, бесится, зовет к суду —
Им не набросить на тебя узду.
Пшеницей кормишь их,
А им бы нужен жмых.
Растрачивать талант свой не пристало
На жрущих что попало.
Напрасно лучший хлеб давать тому,
Кому он ни к чему.
Пусть жрут одни помои,
Пусть пойло пьют свиное.
Коль сладко им оно, а не вино,
Как свиньям, им завидовать смешно.
Что ж, ясно — нынче в моде
Сюжет «Перикла» вроде.[347]
Тюремный хлеб — и тот его вкусней.
В театре наших дней
Его схватить из миски норовят.
Театр отбросам рад.
На сцене — пыль в почете,
Муки же — не найдете.
И тот, кто эту дрянь считает пищей,
Пусть то и ест, что не возьмет и нищий.
Но пользу в том сыщи,
Что в бархате хлыщи
Отбросы жрут и на твои проклятья
Плюют твои собратья,
Себя ж твоею славой защищая
И слух твой оглушая
Комическим хламьем,
Придуманным глупцом,
И в том, что с ним бесчестье делишь ты,
Коль эти пьесы грязны и пусты.
Себя не продавай,
А лучше заиграй
На лютне, как Алкей.[348] И пусть свой жар
В тебя вселит Пиндар.[349]
Да, сил уж мало, и судьба горька,
Но коль ты жив пока,
Излей весь гнев души
И мерзость сокруши.
Пускай шуты глумятся над тобой —
Не парализовать им разум твой.[350]
Когда же ты, хваля
И славя короля,[351]
А с ним — его к всевышнему стремленье,
Вдруг запоешь в волненье,
Придется им навек умолкнуть. Ведь
Им, как тебе, не спеть
О мире и войне.
А звезды в вышине,
Когда они прочтут про Карловы деянья,
Узрят вокруг себя его сиянье.
Эдвард Герберт{3}
ЧАСАМ — ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ
Минуты! Длится ваша болтовня
О времени — про жизнь твердит оно.
Но эту жизнь догнать вам не дано:
Вы, в предвкушенье рокового дня,
Спешите по пятам, чтоб предъявить
Ей смерти векселя в последний час.
Вы призваны итожить и делить,
Вы оглашаете судьбы приказ —
И вы ж его вершите, в свой черед.
И зло, и благо — старит ваша власть.
Мы — в вас умрем, вам — предстоит пропасть
Во времени, что в вечности умрет.[352]
«О СЛЕЗЫ, СЛИШКОМ ДОЛГО ВАС Я ЛИЛ…»[353]
О слезы, слишком долго вас я лил,
Умерьте пыл,
Не затопите мир,
От меньших струй — река наводнена,
И меньший дождь волну вскормил, —
Как вы, волна морская солона.
О, вам бы хлынуть в сердце, угасив
Страстей порыв,
Чье пламя может сжечь:
И меньший жар способен охватить
Весь мир: боюсь его обречь
Огню — и в жертву страсти обратить.
Но если буря вздохов столь сильна,
Что страсть она
Лишь раздувает, несмотря на вас,
То, значит, суд ей не дано свершить
Над вами — чтоб в единый час
Огонь задуть, а слезы осушить.
НАДГРОБНАЯ ЭЛЕГИЯ[354]
Я ль вижу, как безбрежный мрак застлал
Свет изумительных очей,
Взор погасил, исполненный лучей,
Что так светло пылал,
Всегда являя мысли глубину,
Любовь одну?
О ты, кому отныне доли нет
В сем жалком теле земляном,
Ты, чья обитель ныне — вечный дом,[355]
Услышь нас, дай ответ:
Где красота, что обитала тут,
Нашла приют?
Не светом ли твоим заря полна?[356]
Твои ли локоны — в волнах?
И твой ли пурпур — утром в небесах,
И синь, и белизна?
Твое ль дыхание, покинув прах,
Живет в цветах?
Как не ослепло солнце средь небес,
И свет навеки не погас?
Не скрылся небосвод из наших глаз,
И воздух не исчез?
Не стал доселе сорною травой
Цветок живой?
Так почему же мир живет опять
И горьких слез не льет?
Чем обновился мирозданья ход —
Не в силах мы понять.
Иль от красы твоей вновь родились
Земля и высь?
Ответь нам, пусть услышит вещий глас
Сия могильная плита:
Куда твоя сокрылась красота,
И где она сейчас?
Пусть скорбь безмолвна, пусть надежды нет —
Дай нам ответ…
ПЛАТОНИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ[357]
О леди, ваши прелести всецело
Поэзия воспеть бы не сумела,
Они — любви отточенные стрелы, —
Настигнув нас и насмерть поразив
Лишь страсти самый низменный позыв,[358]
Рождают благодарности порыв.
Вы, чувства постоянно обеляя,
К невинности одной их направляя
И в чистоте почти обожествляя,
Готовы Светлость вашу нам явить,
Чтоб мы могли желанья подавить
И ясный ум в себе восстановить.
И как душа — вневещная стихия, —
Не соглашаясь на дела плохие,
Боится свойства утерять благие,[359]
Так вы нас приучаете к добру:
И тем, кто вашу изучил игру, —
Брать и владеть уже не по нутру.
Так духи движут звезды на орбитах,[360]
Стремя к любви[361] свой каждый вдох и выдох,
Она же, ими зримая, живит их;
И как они хранят светил пути,
Так можете и вы к нам снизойти,
Чтоб нас к блаженству высшему вести.
О леди, в ваш приход полны мы веры,
Ведь каждый светлый луч из вашей сферы
Способен пробудить любовь без меры —
Пусть загорится каждый луч и блик,
Чтоб, отовсюду видимый, возник
Пред нами ослепительный ваш лик!
ОДА В ОТВЕТ НА ВОПРОС, МОЖЕТ ЛИ ЛЮБОВЬ ДЛИТЬСЯ ВЕЧНО
В гармонии сойдясь земной,
Звенели птицы на весь мир,
Расхваливая щедрый пир,
Уже справляемый весной.
Им ветер мягко подпевал,
Присвистывая тут и там,
И ноты раздавал листам,
Поддерживая весь хорал.
Блаженство поровну делилось
И умножалось оттого,
И каждой жизни торжество
Мгновенно общим становилось.
Средь трелей, щебета, рулад
Любовь могла ли быть безгласной?
Меландр с Селиндою прекрасной
Весну на свой воспели лад.
Дойдя до рощи небольшой,
В которой все дары апреля,
Объединясь, запечатлели
Любви их образ золотой, —
На траву, полную тепла,