От хладной спеси был я отрезвлен:
Как скрыться мне,
Когда в огне
Весь мир, Тобой воспламенен?!
Но в зрелости я вновь расцвел —
И в сердце вновь рождаются стихи,
И после всех смертельных зол —
Мои рассветы роены и тихи…
О мой оплот,
Ужель я — тот,
Кто в бурях искупал грехи?..
Господь любви, твоя рука
Являет нам, что мы — твои цветы,
Мы искушаемы, пока
Нас в райский сад не переселишь Ты,
…Но всех услад
За дерзкий взгляд
Лишатся чада суеты!
ААРОН[424]
Над челом — священный венец,[425]
На груди — совершенство и свет,[426]
Залились колокольцы — и ожил мертвец,[427]
И для него уже смерти нет, —
Так Аарон одет!..
Мерзость нечестия — мой венец,
Мрак греховный — в груди, а не свет,
Низменным буйством страстей, как мертвец,
Я ввержен туда, где покоя нет, —
Так я, несчастный, одет!..
Но есть ведь Владыка венца,
Грудь и сердце, в которых — свет,
Есть звон, воскрешающий мертвеца,
Есть тот, без кого мне спасенья нет, —
Я в Нем сияньем одет!..
Христос мне — глава и венец,
Он — сердце мое, и мой свет,
И музыка: я — как воскресший мертвец,
И ветхой плоти на мне уже нет,[428] —
Я в новые ризы одет!..
Теперь над челом — святыня венца,
В моей груди — совершенство и свет,
Звоном веры Христос воскресил мертвеца:
Придите, о люди, сомнения нет, —
Я, как Аарон, одет!..
СМЕРТЬ[429]
Ты встарь была дика, ужасна, смерть:
Один скелет,
Тоскливых стонов скорбный след.
И рот отверст, да не затем, чтоб петь.
Мы знали лишь одно: промчатся шесть
Иль десять лет
С тех пор, как в теле жизни нет,
И плоть, покинув кости, станет — персть.
С тобою, смерть, мы сжиться не могли:
Ведь нет страшней,
Чем скорлупа прожитых дней, —
И слезы на бесслезный прах текли.
Но вот Спаситель кровью окропил
Твои черты,
И кроткою предстала ты,
И новый лик твой веру в нас вселил.
С надеждою мы зрим сквозь облик твой
Грядущий суд:
Там снова души в плоть войдут,
Там кости облекутся красотой.
И ныне умереть нам — как уснуть,
Не страшно нам
Предаться смерти сладким снам,
И ты нам, прах, постелью мягкой будь!..
БЛАГОУХАНИЕ
Сколь сладки эти звуки — «Мой Творец»!
Как будто с благовонной мастью
Несут ларец,
Мне звуки душу полнят сластью
Восточных воскурений: «Мой Творец»!
Мне полнит мысли этот фимиам,
Чтоб мог всегда и понимать я,
И чуять сам,
Как сердце дышит благодатью,
Как облекает мысли фимиам.
Дерзну ли «Мой Творец» сказать тебе?
«Служитель мой!» — в ответ я слышу,
Плоть все слабей,
Но глас восходит выше, выше,
Как ладан, воскуряемый тебе!
И аромат, составленный из слов,
Мне возвещающий так пряно
Твой вечный зов —
Целитель моего изъяна, —
Вольется в душу: мускус вечных слов.
И «Мой Творец!» — почуя слов бальзам,
Я с ними, словно бы в награду,
Сольюсь и сам, —
«Служитель мой!» — сию усладу
Дыханье снова примет, как бальзам.
Вот так ароматический состав
Друг другу продавали б двое
Из редких трав…
Вот так торгую я с тобою,
Сей сладости всю жизнь свою отдав!..
ЛЮБОВЬ (III)
Любовь меня звала[430] — я не входил:
Я грешен был пред ней,
Но зоркий взгляд Любви за мной следил
От самых первых дней,
Я слышал голос, полный доброты:
— Чего желал бы ты?
— Ты мне достойных покажи гостей!..
— Таков ты сам, — рекла…
— Ты слишком, при греховности моей,
Для глаз моих светла!..
Любовь с улыбкой за руку взяла:
— Не я ль их создала?
— Я осквернил их, я виновней всех,
И жжет мне сердце стыд…
Любовь: Не я ли искупила грех? —
И мне войти велит
На вечерю: — Вкуси, будь полон сил!..
И я сей хлеб вкусил…[431]
Томас Кэрью{6}
ВЕСНА
Зима прошла, и поле потеряло
Серебряное в искрах покрывало;
Мороз и вьюга более не льют
Глазурных сливок на застывший пруд;
Но солнце лаской почву умягчает
И ласточке усопшей[432] возвращает
Дар бытия, и, луч послав к дуплу,
В нем будит то кукушку, то пчелу.
И вот щебечущие менестрели
О молодой весне земле запели;
Лесной, долинный и холмистый край
Благославляет долгожданный май.
И лишь любовь моя хладней могилы;
У солнца в полдень недостанет силы
Тот беломраморный расплавить лед,
Который сердцу вспыхнуть не дает.
Совсем недавно влекся поневоле
К закуту бык, теперь в открытом поле
Пасется он; еще вчера, в снегах,
Любовь велась при жарких очагах —
Теперь Аминтас со своей Хлоридой[433]
Лежит в сени платана; под эгидой
Весны весь мир, лишь у тебя, как встарь,
Июнь в очах, а на сердце январь.
ПРОТИВ УМЕРЕННОСТИ В ЛЮБВИ
Дай всласть любви мне иль презренья всласть!
Зной тропиков или полнощный лед
Равно мою бы исцелили страсть,
Но смесь их облегченья не дает.
В любви любая крайность хороша,
Умеренность не стоит ни гроша!
Дай мне грозу! Любовным ли дождем
Прольется — как Даная, счастлив я;[434]
А коли прогремит презренья гром
И смоет ливня мутная струя
Надежду, что изгрызла сердце мне, —
От мук избавясь, счастлив я вдвойне!
Даруй восторг иль отведи напасть:
Дай всласть любви мне иль презренья всласть!
ОТРЕЧЕНИЕ ОТ ЛЮБВИ
Да, жалость женщинам чужда.
Не любите вы нас.
А как вы холодны, когда
Глядим с мольбой на вас!
И все ж я веровал, что страсть
И города берет,[435]
Что я, счастливчик, в рай попасть
Сумею в свой черед.
Я полагал, что холод взгляда —
Всего лишь мнимая преграда.
И я вошел и счастлив был,
И я не ждал беды.
Я веселился, зло забыл,
Вкушал любви плоды.
И если б этим временам
Не наступил предел,
То счастья большего бы сам
Юпитер не имел.
Но Селья изменила мне,
Что хуже холода вдвойне.
Злой рок! С любимой быть вдвоем,
Ее завоевать,
Достичь всего с таким трудом
И отступить опять!
Но, если крепость враг не сдал,
Я лишь того лишен,
Чем и досель не обладал.
И все ж я оглушен:
Ведь я познал такую боль,
Как потерявший трон король.
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ НЕБЛАГОДАРНОЙ КРАСАВИЦЕ[436]
Знай, Селья, чей надменен взор,
Тебе известность создал я:
Ты пребывала б до сих пор
В забвении, душа моя,
Когда б не стих мой, что поднял
Тебя с земли на пьедестал.
Твой смертоносный взгляд — не твой,
И без меня бы он исчез.
Ты — чудо, созданное мной,
Ты — звездный свет моих небес.
Так полно, не мечи угроз
В того, кто так тебя вознес.
Меня не надо соблазнять:
А то низвергну вмиг тебя я.
Ты можешь лишь, глупцов пленять,
Ведь я твои секреты знаю.
Поэт, сокрывший правду в сказке,
Сам разглядит ее и в маске.
ОТВЕТНОЕ ПРЕЗРЕНИЕ
Он в румянец щек влюблен
И в кораллы губок страстных.
Свой огонь питает он
Звездным светом глаз прекрасных.