Взлетают за тучи
И солнце хотят отхлестать по щекам!
Эй, лево руля! Ну и град! Упаси наши души —
Все золото мира не стоит и краешка суши!
Эй, круче под ветер — три тыщи чертей!
Кругом громыхает,
Вверху полыхает,
И тлеют от молний обрывки снастей!
Держитесь, держитесь! Смотрите, как те галеоны
Столкнул, повалил, разметал океан разозленный!
Наш боцман, бедняга, простуду схватил
И стонет на юте,
Закрывшись в каюте, —
Должно быть, со страху свисток проглотил!
УТРЕННЯЯ СЕРЕНАДА[489]
Встряхнулся жаворонок среди трав,
И, пробуя росистый голосок,
Он к твоему окну летит стремглав,
Как пилигрим, спешащий на восток.
«О, пробудись! — поет он с высоты, —
Ведь утро ждет, пока проснешься ты!»
По звездам путь находит мореход,
По солнцу пахарь направляет плуг;
А я влюблен — и брезжит мне восход
С твоим лишь пробужденьем, нежный друг!
Сбрось покрывало, ставни раствори —
И выпусти на волю свет зари!
ПРОЩАНИЕ ВОИНА[490]
Ты слез жемчужных зря не трать,
Они не для того!
И вздохи на ветер бросать —
Какое мотовство!
Бой барабанный рвется вдаль,
Труба язвит врага,
А настоящая печаль
Безмолвна и строга.
Мне долг велит лететь туда,
Всем сердцем рваться в бой,
Да только сердце — вот беда —
Украдено тобой!
С ворами в старину бывал
Короткий разговор:
Семижды, что наворовал,
Вернуть был должен вор.
Но я не строг — и лишь вдвойне
За кражу я возьму:
Свое отдашь ты сердце мне
В придачу к моему!
Роберт Геррик{10}
ТЕМА КНИГИ[492]
Пою ручьи и гомон птичьих стай,
Беседки и цветы, апрель и май,
И урожай пою, и рождество,
И свадьбы, и поминки сверх того.
Пою любовь, и юность, и мечту,
И жарких вожделений чистоту,[493]
Бальзам и амбру, масло и вино,
Росу и дождь, стучащийся в окно,
Пою поток быстротекущих дней,
И злость роз, и белизну лилей,
И сумрак, что ложится на поля,
И королеву фей, и короля,
И муки ада, и блаженство рая,
Войти в последний всей душой желая.
КОГДА СЛЕДУЕТ ЧИТАТЬ СТИХИ
С утра мы трезвы и разумны, поэтому срам —
Святые заклятья стиха повторять по утрам.
Лишь те, что свой голод насытят, а жажду зальют,
Слова колдовские пускай говорят и поют.
СЕБЕ САМОМУ
Молод был, а ныне стар.
Но во мне не стынет жар.
Я могу травой стелиться
И лозой вкруг девы виться,[498]
И в ночи ее согреть,
Чтоб от счастья умереть,
И воскреснуть (аллилуйя!)
Невзначай от поцелуя.
Ничего, что стар поэт, —
Страсть моложе наших лет.
ЗАВЕЩАНИЕ РОБИНУ-РЕПОЛОВУ[499]
Когда умру, да не сочти трудом
Укрыть меня травой и свежим мхом.
Пускай мой Робин мне подарит пенье,
Пока справляют нимфы погребенье!
И зазвучит в листве — на верхнем «до» —
«Здесь Робин Геррик свил себе гнездо!»
ВСЕ КРУШИТСЯ И УМИРАЕТ
Все временем крушится: видит лес
Расцвет и гибель всех своих древес.
Столетний исполин, снискавший славу
Властителя всея лесной державы, —
Всемощный дуб — и тот, придет пора,
Склонится и — падет без топора.
ПЛЕНИТЕЛЬНОСТЬ БЕСПОРЯДКА[500]
Небрежность легкая убора
Обворожительна для взора:
Батиста кружевные складки
В прелестно-зыбком беспорядке,
Шнуровка на корсаже алом,
Затянутая, как попало,
Бант, набок сбившийся игриво,
И лент капризные извивы,
И юбка, взвихренная бурей
В своем волнующем сумбуре,
И позабытая застежка
Ботинка — милая оплошка! —
Приятней для ума и чувства,
Чем скучной точности искусство.
ПРОРОЧЕСТВО НАРЦИССА
Когда нарцисс, едва живой,
К земле клонится головой,
Я думаю: «Вот жребий мой:
Сперва поникнет голова,
Потом предъявит смерть права —
И надо всем взойдет трава».
СЛЕЗА, ПОСЛАННАЯ ЕЙ ИЗ СТЭНЗА[501]
Беги, поток струистый,
С моей слезою чистой.
Скорее! к той,
Что взглядами пленяет,
Молчит и убивает
Своею немотой.
Вон там на берегу
Сидит она в кругу
Цветов невинных.
Молю, чтоб ты успел
Отдать ей этот перл
Для бус ее предлинных.
А чтоб не отреклась,
Скажи, что мой запас
Исчерпан, не иначе:
Последняя слеза.
Сухи мои глаза,
Теперь уж не заплачу;
И душу изливать —
Богатство расточать —
Я боле не намерен;
Случись же вновь прилив,
Я буду бережлив,
Расчетлив и умерен.
Нет, если очень нужны
Подарки ей жемчужны,
То так и быть:
Хоть знаю, что напрасно,
Но сердце вновь согласно
Быть нищим и любить.
Скажи: готов, как прежде,
Ей угождать в надежде,
Что, ежели впаду
Я в бедность поневоле,
Она не станет боле
Взимать такую мзду.
ВИДЕНИЕ
Один у хладного ручья
Печали предавался я.
Лил токи слез, любви молился,
Потом иссяк и сном забылся.
Я сном забылся, и во сне
Привиделась богиня[502] мне.
Высокая, с лицом римлянки,
Одета на манер спартанки:
Лук сребродугий с тетивой
Шелковой у нее с собой;
Сама в коротенькой тунике,
Садятся розовые блики
Ей на колени, и открыт
Бедра божественного вид.
Тогда (для сна довольно прытко)
Я сделал дерзкую попытку
(Мне было ждать невмоготу)
Потрогать эту наготу.
Но дева, миртовою веткой
Мне пригрозив, с улыбкой едкой
Рекла: «Прочь, Геррик, не гневи,
Ты слишком низок для любви».
К ДИАНИМЕ
Зачем гордишься звездами очей,
Глядящих из туманности своей?
Зачем твердишь, что сами в плен идут
К тебе сердца, твое ж не знает пут,
И что в тебя влюбленный ветер сам
Застыл, прильнув к струистым волосам?
Не льстись — рубин, что каплей дорогой
Украсил безупречный профиль твой,
Пребудет драгоценным и когда
Твой гордый блеск затмится навсегда.
МОЕМУ ХУЛИТЕЛЮ
Увы, тебя стихами не растрогать;
Их исчертил твой длинный, грязный ноготь,
Стараясь уличить и очернить.
О, чтоб ему от ногтоеды сгнить!
Нет, каюсь, каюсь… дальше упражняйся:
Скреби, как хочешь, только не ругайся.
Иные строки так порой свербят;
Ну, почеши еще; спасибо, брат!