сам гнездо здесь вил,
Любовь здесь возвела чертог,
И прежде, чем родился тут,
Он сам избрал себе приют.
Хор. И прежде, чем родился тут…
Титир. Я видел: тихо снег летел
Обвить младенца нежный сон
И окружить его постель
Подвижной белизной пелен.
Сказал я: «Этого руна
Забота слишком холодна».
Хор. Сказал я: «Этого руна…»
Тиpсис. Я видел — серафимов рать,
Пылая, облако несло,
Могли их крылья отдыхать:
Ведь небо вниз само сошло.
Спросил я: «Так ли вы чисты,
Чтоб лобызать его персты?»
Хор. Спросил я: «Так ли вы чисты…»
Титир. Где преклонить главу — искать
Начнет ваш Царь когда-нибудь,
Но вот его ласкает Мать,
Вот он склонился к ней на грудь
Покорно… Места нет теплей,
Когда мороз и снеговей.
Хор. Покорно… Места нет теплей…
Оба вместе. Ты в нежном гнездышке лежал,
Рассвет, несущий вечный день!
С востока взгляд твой воспылал —
И прочь бежала страха тень.
Тебя в сиянии твоем
Узрев, мы зренью гимн поем.
Хор. Тебя в сиянии твоем…
Все хором. Гряди же, чудо из чудес,
Миг, что объять всю вечность смог,
Земля, достигшая небес,
День — в ночи, в человеке — Бог.
Младенец мал, но все вместил
И небо наземь опустил.
Пусть нет ни злата, ни шелков,
Что окружать царя должны,
Но чисто Девы молоко,
И поцелуи так нежны.
Вздох девы, матери святой,
Он слил прохладу с теплотой!..
О нет, не свита тех царей,
Чей ласков, но коварен взгляд, —
В одежде шерстяной своей
Простые пастыри спешат.
Тот, кто всю жизнь пасет овец,
Тот в простоте самой — мудрец.
Сойдет апрель любви дождем,
Чтоб ложе мая расцвело, —
Цветов тебе мы изберем,
Венок наденем на чело.
В любви ты, Агнец, ближе к нам,
Чем пастыри — к своим стадам.
Величья кроткий Царь! Оплот
Любви и красоты! Тебе
И агнца каждый принесет,
И белых пару голубей,
Чтоб от огня твоих прекрасных глаз
Душа, как жертва лучшая, зажглась!
ПЫЛАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ[601]
Достойный зритель! Пристально воззри:
Под сим рисунком надпись разбери,
И все ль на месте здесь? Реши
И восхищаться не спеши.
Ты скажешь: «Это — Серафим,
А вот — Тереза[602] перед ним».
О, зритель! Мой совет прими:
Порядок их перемени,
Ведь, их местами поменяв,
Ты будешь совершенно прав.
Ее — смени скорее им,
Зови святую — Серафим!
Художник, ты ума лишен:
Ее стрелу — подъемлет он!
Но мы-то сразу различим,
Что дева — этот Серафим.
Огонь сей женствен, словно он
Ее любовью разожжен.
О, как мечта твоя бедна,
Кисть — равнодушно-холодна!
Ты, видно, впавши в забытье,
Создал его — как тень ее:
Жена — она имеет мужа вид,
Но подо льдом — огонь любви горит!
Что ж, идеал, наверно, твой —
Бессильный, женственный святой!
Бездарный, если б ты стяжал
Сей лучезарной книги жар,[603]
Ты ей бы отдал полный свод
Всех серафических красот:
Все пламя юное красы,
В лучах — ланиты и власы,
Свет крыл, прозрачные персты…
Она блистанье красоты
Величьем сердца обрела,
И ей — горящая стрела!
По праву возврати скорей
Ему — румянец, пламя — ей,
Всю низость оскорбленья смой:
Твой Серафим — да станет мой!
Пусть впредь не будет места злу:
Ему — вуаль,[604] а ей — стрелу!
Вуалью сможет он тогда
Скрыть краску гнева и стыда
Пред тем, что днесь у нас хвалим
Иного вида Серафим…
Ей дай стрелу — тебя она
Сразит (прекрасна и юна):
Ведь мудрый должен разуметь,
Что в этих стрелах — жизнь и смерть!
С твоей изящной пустотой
Сравню ль величье жизни той?
Пошлет стрелу — и мы узрим,
Что перед нами — Серафим!
Лишь горняя умеет рать
Такими стрелами стрелять.
Стрелу дай той, кем жар любви зажжен,
Вуаль — ему, чтоб не был постыжен!
Но, если снова рок судил,
Чтоб недостойный счастлив был,
Когда заносчивую ложь
Правдивой песней не проймешь,
Все торжество оставь за ним,
А мой пусть страждет Серафим…
Ему — весь блеск, могучий вид,
Сверканье крыл, пожар ланит,
Ему — стрелу в огне лучей…
Лишь пламенное сердце — ей!
Да — ей! И с ним ей будет дан
Весь полный стрел — любви колчан.
Ведь для любви одно желанно
Оружье — собственные раны!
Слабейшее, в руках, любви оно —
Сильнейшее. И сердце — пронзено…
О сердце-примиритель! Твой удел
В любви быть равновесьем ран и стрел.
Живи в сей книге, вечно говори,
Огнем — на каждом языке — гори.
Люби, и уязвляй, и умирай,
И, кровью истекая, покоряй!
Жизнь вечная проложит пусть свои
Пути — меж мучеников сей любви,
Раб этой страсти да впадет в экстаз,
Свидетельствуя о тебе — средь нас.
Яви же фейерверка мастерство
Над хладным камнем сердца моего,
Достань из необъятной книги дня
Все стрелы света! и стреляй в меня!
Пусть все грехи пронзят они в груди,
От моего всего — освободи
Меня, и будет благом сей грабеж,
Коль так меня ограбишь и убьешь…
О смелая, освободи меня —
Всей силой света и огня,
Своей природой голубя, орла,
Всем, в чем жила и умерла,
Познанья пламенем, что ты пила,
Любови жаждой, что в тебе росла,
Тем, что пила, припав к рассветным чашам,
И дня последнего глотком жарчайшим;
Последним поцелуем, что вместил
Весь мир — и к Богу дух твой возвратил;
Тем небом, где живешь ты с ним
(Вся из огня, как Серафим);
Всем, что в тебе есть от Него —
Избавь меня от моего,
Чтоб жизнь твою я дочитал
И жить своею перестал!..[605]
Авраам Каули{13}
ОБМЕН[606]
Любовь цветет в ее глазах, как куст;
Любовь волной ее волос русеет;
Любовь проходит бороздою уст
И в целину их поцелуи сеет.
В любой из черт любовь воплощена,
Но, ах, вовнутрь нейдет она.
Внутри ж у ней три супостата есть:
Неверность, себялюбье, лесть.
Так лик земли цветы садовых гряд
Румянят и сурьмит закат,
А в сердцевине — мрак и ад кромешный,
Там враг томится, дух стенает грешный.
Со мною все как раз наоборот:
Былой румянец уступил бескровью,
Стыдом и страхом иссушен мой рот,
А мрачность глаз не вяжется с любовью.
Но к сердцу приклонись: она лишь тут,
Как Ксеркс,[607] вершит незримый суд.
Возьми его, но мне отдай взамен
Свое, чтоб лик мой не затмен
Отныне был, дабы в черте любой
Любовь он воплощал собой.
О, перемена дивная! Так ну же —
Стань мной внутри, как я тобой — снаружи.
ЖЕЛАНИЕ
Довольно! Надобно решиться;
Мне с этим бойким роем не ужиться;
Пускай безумцев мед его манит —
По горло городом я сыт!
Чего бы ради в вечном гуле
Терпеть жужжанье, толчею, возню
И то, как жалит сотни раз на дню
Огромный город-улей?
Куда отрадней и милей
В деревне домик, (несколько друзей,
Благоразумных и нелицемерных,
Да полка книжек самых верных;
И любящая без затей
Подруга — не Венера красотою,
Но добрый ангел, посланный судьбою
Мне до скончанья дней.
О ручейки! В струе студеной
Увижу ли свой лик неомраченный?
О рощи! О поля! Дождусь ли дня,
Когда вы примете меня
В свое счастливое соседство?
Тут — всех сокровищ истинных казна,
Природы клад, который нам она
Передает в наследство.
Гордыня и тщеславье тут
Лишь в вычурных метафорах живут,
Лишь ветер сплетничает за спиною,
И разве эхо льстит порою;
Сюда — в луга, в леса —
Сходя на землю, устремлялись боги,
Отсюда, видно, и ведут дороги
С земли на небеса.
Какое счастие — с любимой
До гроба жить в любви нерасторжимой,
В ее душе вселенной обладать
И одиночества не знать!
Одно смущает спасенье:
А ну как все пример мой переймут
И ринутся за мной, устроив тут,
В глуши, столпотворенье?