Я вижу этой саранчи скопленье,
Идущей на поэта в наступленье:
Пиявок, слухоловок и слепней,
Бумажных крыс, ночных нетопырей,
Злых цензоров, впивающихся в книгу,[631]
Как бы ища преступную интригу
В любой строке, — язвительных судей,
Что всякой консистории[632] лютей.
Всю желчь свою и злобу языкасту
Они обрушат на твою «Лукасту».
Забьет тревогу бдительный зоил:
Мол, ты свободу слова извратил.
Другой, глядишь, потребует ареста
Для книги, а певца — вернуть на место,[633]
Зане со шпагой пел он красоту[634]
И подписал петицию не ту.
Но лишь прекрасный пол о том узнает,
Что Лавлейсу опасность угрожает,
Их Лавлейсу, кумиру и певцу,
Таланту лучшему и храбрецу,
Сжимавшему так яро меч железный,
Так нежно — ручку женщины прелестной,[635] —
Они в атаку бросятся без лат
И своего поэта защитят.
А самая прекрасная меж ними,
Решив, что сам я — заодно с другими,
В меня вонзила взгляд острей клинка
(Ей ведомо, как эта боль сладка!).
«Нет! — я вскричал, — напрасно не казни ты,
Я насмерть лягу для его защиты!»
Но тот, кто взыскан славою, стоит
Превыше всех обид и всех защит.
Ему — мужей достойных одобренье
И милых нимф любовь и поклоненье.
ЮНАЯ ЛЮБОВЬ[636]
Ангел мой, иди сюда,
Дай тебя поцеловать:
В наши разные года
Нас не станут ревновать.
Хорошо к летам твоим
Старость пристегнуть шутя;
Без оглядки мы шалим,
Словно нянька и дитя.
Так резва и так юна,
Радость у тебя в крови;
Для греха ты зелена,
Но созрела для любви.
Разве только лишь быка
Просит в жертву Купидон?
С радостью, наверняка,
И ягненка примет он.
Ты увянешь, может быть,
Не отпраздновав расцвет;
Но умеющим любить
Не страшны угрозы лет.
Чем бы ни дразнило нас
Время — добрым или злым,
Предвосхитим добрый час
Или злой — опередим.
Дабы избежать вреда
От интриг и мятежей,
В колыбели иногда
Коронуют королей.
СКОРБЯЩАЯ[639]
Скажи, отгадчик провиденья,[640]
Ты, звездочет и книгочей:
Что значит Близнецов рожденье[641]
В купели звездной сих очей?
Печаль, отяготив ресницы,
Застыла так, что зыбкий взор
Как будто в вышину стремится,
Небес приемля приговор.
И нарастает постепенно,
И разрешается в слезах,
Дабы росою драгоценной
Усопшего осыпать прах.
Но злоречивцы утверждают,[642]
Что сей росе — не тяжко пасть:
Она лишь ночву увлажняет,
Чтоб заронить иную страсть.
В плену гордыни изнывая,
Она себе слезами льстит,
Сама трепещет, как Даная,
Сама, как дождь, благовестит.
Иные заключают дале:
Мол, так она поглощена
Надеждами, что все печали
Выбрасывает из окна.
Не платит долг воспоминанья
Тому, кто мертв и погребен,
А черни мечет подаянье,
Другого возводя на трон.
Как знать! Неведомая бездна —
Слез этих горьких глубина.
Ловцам жемчужин бесполезно
Пытаться в ней достать до дна.
Пусть судят или осуждают —
Не стану умножать обид:
Но, если женщина рыдает,
Я верю, что она скорбит.
ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛЮБВИ[643]
Моя любовь ни с чем не схожа,
Как странно в мир пришла она, —
У невозможности на ложе
Отчаяньем порождена!
Да, лишь отчаянье открыло
Мне эту даль и эту высь,
Куда надежде жидкокрылой
И в дерзких снах не занестись.
И я бы пролетел над бездной
И досягнуть бы цели мог,
Когда б не вбил свой клин железный
Меж нами самовластный рок.
За любящими с подозреньем
Ревнивый взор его следит:
Зане тиранству посрамленьем
Их единение грозит.
И вот он нас томит в разлуке,
Как полюса, разводит врозь;
Пусть целый мир любви и муки
Пронизывает наша ось, —
Нам не сойтись, пока стихии
Твердь наземь не обрушат вдруг
И полусферы мировые
Не сплющатся в единый круг.
Ясны наклонных линий цели,
Им каждый угол — место встреч,
Но истинные параллели
На перекресток не завлечь.
ГЛАЗА И СЛЕЗЫ
Сколь мудро это устроенье,
Что для рыданья и для зренья
Одной и той же парой глаз
Природа наградила нас.
Кумирам ложным взоры верят;
Лишь слезы, падая, измерят,
Как по отвесу и шнуру,
Превознесенное в миру.
Две капли, что печаль сначала
На зыбких чашах глаз качала,
Дабы отвесить их сполна, —
Вот радостей моих цена.
Весь мир, вся жизнь с ее красами —
Все растворяется слезами;
И плавится любой алмаз
В горячем тигле наших глаз.
Блуждая взорами по саду,
Везде ища себе усладу,
Из всех цветов, из всех красот
Что извлеку? — лишь слезный мед![646]
Так солнце мир огнем сжигает,
На элементы разлагает,
Чтоб, квинтэссенцию найдя,[647]
Излить ее — струей дождя.
Блажен рыдающий в печали,
Ему видны другие дали;
Росою скорбной взор омыв,
Да станет мудр и прозорлив.
Не так ли древле Магдалина[648]
Спасителя и господина
Пленила влажной цепью сей
Своих пролившихся очей?
Прекрасней парусов раздутых,
Когда домой ветра влекут их,
И персей дев, и пышных роз —
Глаза, набухшие от слез.
Желаний жар и пламя блуда —
Все побеждает их остуда;
И даже громовержца гнев
В сих волнах гаснет, зашипев.
И ладан, чтимый небесами,
Припомни! — сотворен слезами.[649]
В ночи на звезды оглянись:
Горит заплаканная высь!
Одни людские очи годны
Для требы этой благородной:
Способна всяка тварь взирать,
Но только человек — рыдать.
Прихлынь же вновь, потоп могучий,
Пролейтесь, ливневые тучи,
Преобразите сушь в моря,
Двойные шлюзы отворя![650]
В бурлящем омуте глубоком
Смешайтесь вновь, поток с истоком,
Чтоб все слилось в один хаос
Глаз плачущих и зрячих слез!
НЕСЧАСТНЫЙ ВЛЮБЛЕННЫЙ[651]
Счастливцы — те, кому Эрот
Беспечное блаженство шлет,
Они для встреч своих укромных
Приюта ищут в рощах темных.[652]
Но их восторги — краткий след
Скользнувших по небу комет
Иль мимолетная зарница,
Что в высях не запечатлится.[653]
А мой герой — средь бурных волн,
Бросающих по морю челн,
Еще не живши — до рожденья —
Впервые потерпел крушенье.
Его родительницу вал
Швырнул о гребень острых окал:
Несчастный! он осиротился
В тот миг, когда на свет явился.
Тогда, внимая гулу гроз,
От моря взял он горечь слез,