От ветра — воздыханья шумны,
Порывы дики и безумны;
Так сызмальства привык он зреть
Над головою молний плеть
И слушать гром, с высот гремящий,
Вселенской гибелью грозящий.
Еще над морем бушевал
Стихий зловещий карнавал,
Когда бакланов черных стая,[654]
Над гиблым местом пролетая,
Призрела жалкого мальца —
Худого бледного птенца,
Чтоб в черном теле, как баклана,
Взрастить исчадье урагана.
Его кормили пищей грез,[655]
И чахнул он скорей, чем рос;
Пока одни его питали,
Другие грудь его терзали[656]
Свирепым клювом. Истомлен,
Он жил, не зная, жив ли он,
Переходя тысячекратно
От жизни к смерти и обратно.
И ныне волею небес,
Охочих до кровавых пьес,
Он призван, гладиатор юный,
На беспощадный бой с фортуной.
Пусть сыплет стрелами Эрот
И прыщут молнии с высот —
Один, средь сонма злобных фурий,
Он, как Аякс, враждует с бурей.[657]
Взгляните! яростен и наг,
Как он сражается, смельчак!
Одной рукою отбиваясь,
Другою — яростно вцепляясь
В утес, как мужествует он!
В крови, изранен, опален…
Такое блюдо всем по нраву —
Ведь ценят красную приправу.
ГАЛЕРЕЯ[660]
Мне в душу, Хлоя, загляни,
Ее убранство оцени;
Ты убедишься: ряд за рядом
По залам всем и анфиладам
Висят шпалеры и холсты —
Десятки лиц, и в каждом ты!
Вот все, что я в душе лелею;
Всмотрись же в эту галерею.
Здесь на картине предо мной
Ты в образе тиранки злой,[661]
Изобретающей мученья
Для смертных — ради развлеченья.
О, дрожь берет при виде их —
Орудий пыточных твоих,
Среди которых всех жесточе
Уста румяны, темны очи.
А слева, на другой стене,
Ты видишься Авророй[662] мне —
Прелестной, полуобнаженной,
С улыбкой розовой и сонной.
Купаются в росе цветы,
Несется щебет с высоты,
И голуби в рассветной лени
Воркуют у твоих коленей.
А там ты ведьмой над огнем[663]
В вертепе мрачном и глухом
Возлюбленного труп терзаешь
И по кишкам его гадаешь:
Доколе красоте твоей
Морочить и казнить людей?
И сведав то (помыслить страшно!),
Бросаешь воронью их брашно.
А здесь, на этой стороне,
Ты в перламутровом челне[664]
Венерою пенорожденной
Плывешь по зыби полуденной;
И алкионы[665] над водой
Взлетают мирною чредой;
Чуть веет ветерок, лаская,
И амброй дышит даль морская.
И тысячи других картин,
Которых зритель — я один,
Мучительнейших и блаженных,
Вокруг меня висят на стенах;
Тобою в окруженье взят,
Я стал, как многолюдный град;
И в королевской галерее[666]
Собранья не найти полнее.
Но среди всех картин одну
Я отличить не премину —
Такой я зрел тебя впервые:
Цветы насыпав полевые
В подол, пастушкой у реки
Сидишь и вьешь себе венки
С невинной нежностью во взорах,
Фиалок разбирая ворох.
ГОРАЦИАНСКАЯ ОДА НА ВОЗВРАЩЕНИЕ КРОМВЕЛЯ ИЗ ИРЛАНДИИ[667]
Расстанься, юность наших дней,
С домашней музою своей —
Теперь не время юным
Внимать унылым струнам!
Забудь стихи, начисти свой
Доспех и панцирь боевой,
Чтобы они без цели
На стенах не ржавели!
Так Кромвель шел к своей звезде
Не в мирном книжника труде,
Но выбрав путь кровавый
Войны и бранной славы.
Как молния, что в клочья рвет
Ее взрастивший небосвод,
Коль в вышине небесной
Ее трезубцу тесно,
Он разметал в пылу вражды
Своих сторонников ряды
(Соперник в общем стане —
Что враг на поле брани).
Он, за дворцом круша дворец,
Летел, как вихрь, и наконец
Был миг триумфа явлен
И Цезарь обезглавлен.[668]
Безумство — порицать иль клясть
Небес разгневанную власть,
И мы[669] — к чему лукавить —
Должны теперь прославить
Того, кто из тиши садов,
Где жил он, замкнут и суров
(Где высшая свобода —
Утехи садовода),
Восстал и доблестной рукой
Поверг порядок вековой,[670]
В горниле плавки страшной
Расплавив мир вчерашний.
Напрасно вопиет закон
К правам прадедовских времен:
Права сегодня в силе,
А завтра — их забыли.
Зияний жизнь не признает,
И место слабого займет
Могучий духом гений.[671]
Но кто в огне сражений
Был духом Кромвелю под стать?
А Хэмптон смог нам доказать,[672]
Что он искусен знатно
Не только в деле ратном.
Из тайных страхов и тревог
Так ловко сплел он свой силок.
Что в мрачном Кэрисбруке
Карл сам отдался в руки.
Но венценосный лицедей[673]
Был тверд в час гибели своей.
Не зря вкруг эшафота
Рукоплескали роты.
На тех мостках он ничего
Не сделал, что могло б его
Унизить — лишь блистали
Глаза острее стали.
Он в гневе не пенял богам,
Что гибнет без вины, и сам,
Как на постель, без страха
Возлег главой на плаху.
И мир увидел наконец,
Что правит меч, а не венец.
Так зодчие толпою
Пред страшною главою
С холма бежали прочь, и Рим
Надменным разумом своим
Счел знамение это
Счастливою приметой.[674]
И вот теперь посрамлены
Ирландцы лишь за год войны[675]
(Удаче нет предела,
Коль мастер знает дело).
Ирландцам прежде, чем другим,
Пристало петь герою гимн
И подтвердить без лести,
Что добр он к ним и честен.
Пускай рука его сильна —
Она республике верна,
И все его правленье —
Пример повиновенья.
Палате общин преподнес
Страну он, как арендный взнос,
И славою своею
Он делится лишь с нею.
Свой меч и все, что им обрел,
Готов он обществу в подол
Сложить. Так ловчий сокол,
Над жертвой взмыв высоко,
Ее разит. Но, приручен,
Уже не алчет крови он,
А в ближний лес стремится,
Где ждет сокольник птицу.
И я теперь спросить хочу:
Что нынче нам не по плечу,
Когда сама победа
Летит за ним по следу?
И днесь его трепещет галл,
Как Цезаря он трепетал.[676]
И Риму впору стало
Припомнить Ганнибала.[677]
Предатель Пикт[678] в ночи и днем
Напрасно молится о том,
Дрожа под пледом в страхе,
Чтоб с ним избегнуть драки.
Добро, когда в лесную сень
Шотландский скроется олень
И промахнется злая
Английских гончих стая.
Но ты, войны и славы сын,
Шагай вперед, как исполин,
И свой клинок надежный
Не прячь до срока в ножны.
Пусть блещет сталь его сквозь ночь
И злобных духов гонит прочь.
Коль власть мечом добыта.[679]
То меч ей и защита.
ПЕСНЯ КОСАРЯ
Мой разум был вместить готов
Все краски луговых цветов,
Мои мечты еще светлей
Казались в зеркале полей.
Но Джулиана лишь пришла —
Мой ум, как я — траву, на гибель обрекла.
От скорби таю столько дней,
Луга ж — все ярче, все пышней,
И все полянки до одной
Лежат в цветах передо мной,
А Джулиана лишь пришла —
Мой ум, как я — траву, на гибель обрекла.
Поля, у вас коварный нрав:
Вы, дружбу верную предав,
Цветете, май встречая свой,
Я ж — гибну, попранный стопой!