[264]. Воинствующее христианство с его идеей расового превосходства, описанное в книге Макдональда «Язык Империи», несет в себе скорее языческое представление о боге[265]. А в «Прелюдии к Империализму» рассказывается, что миссионеры в Центральной Африке были склонны проповедовать строгие ветхозаветные принципы, а отнюдь не идею о любящем Боге Нового Завета.
Благодаря контакту с южноафриканскими бурами уверенность в избранности белой расы среди всего черного мира – избранности белых (то есть светочей) для владычества над черными (в конечном счете «мракобесами»), которым «предопределен» подневольный труд[266] – смогла получить дополнительное подтверждение. У расистов, империалистов и торгашей типа Сесила Родса и Ханса Гримма эта вера стала столь крепкой, что она канонизировала ловких дельцов: «Когда на земных делах человека лежит благословение божье – иными словами, когда его дело продвигается…»[267].
Не только в 1853 г. в покорении Великобританией Индийской империи многие видели «еще и перст божий в истории»[268]. Но и в 1897 г. один исторический компендиум вещал: «За ошибками и неудачами индивидуумов мы ощущаем незримое, надзирающее [за всем] провидение как источник судеб англосаксонской расы»[269]. А уже в первом году двадцатого столетия лорд Розбери, на сей раз как глава Университета Глазго, в речи по случаю присуждения ученой степени изрек: «Разве за это нам не следует столь же восхвалять энергию и искусность расы, как и длань Всевышнего?»[270]
Британский «cant»[271]: двойной стандарт Англии
В том, что делают святые господни, греха быть не может… – это… догмат непогрешимости для английского мещанина.
Киплинг придерживался того простого правила, что любая раса, препятствующая соблюдению собственных интересов, является низшей.
Господь, наш Бог, Высочайший… Он проложил нам путь до краев земли.
В конечном счете тем, кого Бог избрал Своей милостью, так же невозможно ее утратить, как и тем, кому Он отказал в ней, – приобрести ее… С этим сознанием божественной милости к избранным – а значит, и святым – здесь соединялось представление о греховности ближнего, которое вызвало не осознание собственной слабости, а ненависть и презрение к тем, кто отмечен знаками вечного проклятия. Уже с 1619 г. кальвинизм утверждал: «Бог так хранит избранных… что, несмотря на их грехи, они все равно не лишаются милости Божьей»[272]. Таким образом принадлежность к группе избранных давала нечто вроде карт-бланша на любые поступки: люди, входившие в число избранных, считали, что они по определению «неспособны» на грех – ведь избранные «не могут» совершить несправедливость. «Пусть английский народ… избранный Богом, предназначенный Им для господства, народ, которому суждено блаженство, впадет в самый тяжкий грех – на его избранности это не отразится ни в малейшей степени… В том, что делают святые господни, греха быть не может, как бы скверно их дела ни выглядели. [Не в том дело, что совершается, а в том, кто свершает эти дела: «Британцы – раса, избранная Богом… потому действия британцев не могут быть неправедными…»] Для английских мещан это… догмат непогрешимости… в который они верят более ревностно, чем католики – в непогрешимость папы»[273].
Подобные установки входили в состав знаменитого британского «cant»[274].
Правда, уже немецкий англист Вильгельм Дибелиус в 1929 г. заметил, что «слово “лицемерие” – не всегда является точным переводом слова “cant”… Ведь лишь на высокой стадии развития человек может научиться… более или менее различать эгоистические и альтруистические мотивы [в том числе и] в собственной деятельности. В Англии число людей, способных на это, бесконечно мало». Здесь же Вильгельм Дибелиус перечисляет архаичные черты характера нижнесаксонских крестьян (родственных англосаксам): чванство вследствие «незнания окружающего мира… неспособность понимать или признавать вещи, уязвляющие самолюбие»[275]. С другой стороны, Вильгельм Дибелиус, брат епископа Отто Дибелиуса (имя которого ассоциируется с противниками Гитлера), подчеркивает, что подобный «cant» ведет к притуплению чувства истины», создавая опасность для нравственности всей [британской] нации[276].
Правда, рассуждая о нравственности в духе немецких кантианских представлений (которые еще были актуальны в Германии 1920-х гг.), Дибелиус, возможно, недооценил значение для британской власти критерия прагматической пользы, который вскоре и в немецкой политологии (следовавшей англосаксонскому образцу) стал почти что естественным.
(Так, даже историки, занимавшиеся Второй мировой войной, почти не обращали внимания на различие, существовавшее между тем, что проповедовала Британия, и тем, какую политику она проводила на практике. С одной стороны, когда Англия стремилась сокрушить гитлеровский «новый порядок», лондонская радиостанция «Передатчик европейской революции»[277] (вещавшая в 1940–1942 гг. на короткой волне длиной 31,2 м по ночам через каждые два часа) пыталась поднять немецкий народ «на последнее восстание» против Гитлера и призывала к «политической и социальной революции». С другой стороны, когда сохранение дисциплины и порядка в лишенной правительства Германии стало отвечать английским интересам, немецких военных моряков, отказавшихся подчиняться Гитлеру (и адмиралу Деницу) и уже находившихся под охраной британцев в качестве военнопленных, могли судить и судили «военным трибуналом» «верные фюреру» офицеры, которые и вынесли им приговор: по британским представлениям, военно-уголовный кодекс Третьего рейха вместе с его процедурой судопроизводства продолжал действовать в отношении немцев и в британском плену[278].)
Таким образом, лондонский корреспондент «Volkischer Beobachter», возможно, не слишком преувеличивал, утверждая, что степень демократии и гуманности в Англии определяется «крупнейшей аристократической и военной организацией, какую только знает мир, а именно… Британской империей». По его словам, «эта демократия и гуманность применяются только там, где это необходимо, и только в той мере, насколько это необходимо… для сохранения власти за германско-британским господствующим слоем»[279].
Один из лозунгов Британии во время Англо-бурской войны (1899–1902) (которая не в последнюю очередь была развязана из-за африканских запасов золота) звучал так: «Справедливость и свобода для мира» (а не только «для Бога»). С другой стороны – утверждается, что в «Bank of England» оказалось кое-что от того золота, которое попало в гитлеровский Рейхсбанк из челюстей европейских евреев, убитых теми, кто практиковал расизм… (В 1996 г. стало известно, что в «Bank of England» хранятся два золотых слитка с маркировкой гитлеровской Германии.)[280] «Англичане должны… при их значении и миссии в мире, получить ответственность за место [т. е. власть над местом], где в земле лежит золото», – настаивал (имея в виду золотоносные районы Южной Африки) гитлеровский пророк «народа без пространства» Ханс Гримм[281].
Именно кредо Великобритании: «Му Country, right or wrong» («Это моя страна, права она или не права») – избрал для себя первый завоеватель жизненного пространства для Германии в Африке Карл Петерc. Тот факт, что в Англии над иностранными «обвинениями против соотечественников [только] презрительно смеются», не принимая их всерьез[282] и даже не интересуясь, правдивы ли эти обвинения (как это делалось в кайзеровской Германии его времени), Карл Петерc считал достойным подражания. «Людей, которым доставляет удовольствие осыпать себя прахом самообвинения [т. е. предшественников тех, кто “выносит сор из избы”], в Англии нет», – напоминал и бывший южноафриканский торговец Ханс Гримм[283]. «Великобритания – образец для всего мира», – уверял Карл Петерс в своей книге об Англии еще во время Первой мировой войны[284].
И соответственно Гитлер утверждал (1942), что следует обучить «немецкий народ… подобно англичанам, лгать с самым искренним видом…»[285]. До некоторой степени ему удалось сделать немецкую военную пропаганду периода Второй мировой войны более похожей на английскую 1914–1918 гг., чем на пропаганду Германии того же времени[286]. Ведь именно этому имперскому дискурсу «была свойственна тенденция нравственной переоценки, при которой грех или вырождение приписываются жертве, а не виновнику империалистической агрессии»[287]