[991] в качестве своего преемника. Нет сведений, что на его суждение или политическую позицию когда-либо повлияли соображения выгоды, и он всегда отказывался мириться с откровенным взяточничеством. Да, подарки в виде посуды тайные советники и судьи получали нередко, и стоимость коллекции Берли ко времени его смерти достигала £15 000. Однако его современники считали эту сумму скромной в сравнении с его возможностями[992].
А вот о сэре Томасе Хенидже в 1592 году, напротив, говорили так: «Думаю, вашим лучшим союзником в отношении его будут ваши £1000». Печально известно, что на посту канцлера графства он брал £60 за подписание документа для мелкого чиновника. Когда сэр Джон Кэри узнал, что Елизавета порицала его жену за продажи незначительных должностей в гарнизоне Берика, он возмутился: «Если бы Ее Величество поискала продавцов потщательней… то нашла бы неподалеку таких, что за день берут больше, чем она [леди Кэри] взяла за всю свою жизнь». И снова, когда военного казначея сэра Томаса Ширли в 1593 году судили за незаконное присвоение £30 000 в год из средств, выделенных на кампании в Нидерландах, звучали обвинения, что он «много заплатил» служащему Берли, чтобы добиться своих целей; спекулировал солдатскими жалованьями; продавал концессии армейским поставщикам и действовал как кредитор. Его доход колебался от £3000 до £16 000 в год при официальном жалованье £365[993]. И наконец, о Роберте Сесиле говорили так: «Можешь смело просить его об услуге. …Ты хорошо заплатил за это!» Дружественный источник, по всей видимости, преуменьшил его доход в 1598 году, оценив в £10 000 в год. С 1608 по 1612-й доходы Сесила только от политического поста превышали £6860. К тому же налаживание контакта с испанским послом привело к подарку £12 000 – сумма значительно больше той, что получал Уолси от Франциска I. В этих обстоятельствах предположение, что в 1590-е и 1600-е годы наблюдалась деградация общественной морали, выглядит совершенно обоснованным. Тогда как Берли понадобилось пятьдесят лет службы в правительстве, чтобы построить три дома и обзавестись имением, соответствующим статусу пэра, его сын накопил больше земли и построил пять домов за 16 лет, даже несмотря на то, что Берли получил большую часть земли в виде подарков от короны[994].
Все же в судебной системе мздоимство не имело такого распространения. Да, сэр Роджер Мэнвуд вел себя позорно, а сэр Эдмунд Андерсон был тем самым судьей, которому после смерти служащего Суда общих тяжб «следующим утром до восьми часов отдали место и привели к присяге, а часом позже пришли документы королевы на другого, что очень его расстроило»[995]. Однако назначения на должности секретарей судов традиционно считались прерогативой судей: когда Джон Мор (отец сэра Томаса) заседал в Суде королевской скамьи, практически весь канцелярский штат находился в руках его обширной семьи. Главный проступок Мэнвуда, по всей видимости, состоял в том, что он продавал секретарские должности по непомерной цене, а не в самом факте сделки. Затем он написал желчное письмо Тайному совету, после того, как ему сообщили, что его поведение в деле казначейства подает «очень скверный пример… для прочих ваших занятий». Когда он вскоре попросил должность главного судьи Суда королевской скамьи, предлагая Берли взятку 500 марок (£333), его письмо звучало слишком нагло. Ему как главному судье Суда казначейства высказывались многочисленные обвинения во взяточничестве, коррупции и притеснениях. Возможно, не все из них были справедливы, но большое их количество и схожесть претензий привели к тому, что в 1592 году его временно отстранили от должности[996].
Однако Мэнвуда все-таки отстранили; и Берли делал все, что мог, чтобы не допустить его до должностей, которые тот пытался купить; и комментарии современников говорят о том, что образ действий этого судьи был нехарактерным, если не исключительным. Действительно, суды казначейства и Звездной палаты в последние годы правления Елизаветы стали более дорогостоящими, чем когда-либо прежде. Синекуризм впервые возник в Суде Звездной палаты с назначением Бэкона; да и сказать, что жалобы на служащих Суда лорд-канцлера о продаже повесток в суд за деньги не имели под собой оснований, тоже нельзя. Однако суды общего права стали дешевле, поскольку гонорары и сборы были фиксированными, несмотря на инфляцию. Тяжущиеся стороны из сословия джентри и выше значительно уступали в количестве представителям низших сословий. Распространенное мнение, что адвокаты обманывали своих клиентов и втягивали их в излишние тяжбы, или что «где начинается дружба, там кончается закон», не соответствовало действительности. Елизаветинская судебная система действовала в соответствии с желаниями большинства обращавшихся за помощью. В частности, подъем значения Суда Звездной палаты как центрального уголовного суда после 1560 года обеспечил, что вектор Уолси на применение закона и беспристрастное отправление правосудия, впервые явленный в 1516 году, привел к созданию эффективного надзорного органа, который наказывал за лжесвидетельство, коррупцию и должностные преступления внутри всей судебной системы[997].
Более громкое возмущение вызывали действия елизаветинского правительства в области королевских закупок и монополий. Скупка продовольствия и других товаров по специальной цене была освященным временем правом короны покупать требуемое для нужд королевского двора за половину или треть рыночной цены. Процесс провоцировал недовольство в стране, создавал возможности для коррупции и наталкивался на критику в парламенте. Несмотря на то что к концу правления Марии наиболее возмутительные методы закупщиков обуздали законами, поток жалоб не иссяк. Однако если Елизавета не могла себе позволить отказаться от привилегии, приносившей, наверное, до £37 000 в год, она постаралась уладить отношения со страной. Вместо принудительных закупок товаров непосредственно у местных производителей графствам разрешили поставлять двору фиксированное количество продовольствия в год по согласованным ценам, а закупщиков с их территории отзывали. Оставался зазор между рыночной ценой, по которой местные власти закупали продукты у фермеров, и «королевской» ставкой закупки. Однако мировые судьи получили право покрывать этот дефицит местными налогами[998].
Хотя такой порядок должен был смягчить худшие недостатки старых методов, к 1580 году лишь 15 графств приняли новые «условия». Во-первых, требования контрактов с короной не учитывали благосостояние графств и объем излишков сельскохозяйственной продукции, а основывались только на удаленности от Лондона. Кент и Эссекс фактически обложили местным налогом на £3000 в год, Норфолк на £1000, а Йоркшир на £495. Во-вторых, владельцы собственности не принимали требования Тайного совета, что новые налоги следует взимать в основном с судей, джентри и состоятельных людей, а не с бедных. В-третьих, некоторые мировые судьи утверждали, что новая система отменила законные ограничения, уже наложенные на закупщиков, которых заменили «посредники» и их «исполнители» – зачастую те же закупщики в другом обличье. Люди, не согласные с новыми «посредниками», не могли обращаться в суды общего права, им приходилось идти в Совет Зеленого сукна – суд департамента лорда – распорядителя королевского двора, который обеспечивал исполнение королевской прерогативы. В Норфолке отдельные мировые судьи прямо заявляли, что «было легче следовать прежней процедуре, когда закупщиков ограничивал закон, хотя подданным приходилось тяжелее, чем выносить новую без всякого закона»[999].
Парламентский закон 1589 года против злоупотреблений при королевских закупках включал раздел, запрещающий «закупщику, независимо от места его службы, вызывать людей в суд Зеленого сукна, если он не получил документа за подписью двух мировых судей». Елизавета сочла этот закон атакой на свою прерогативу и приказала его отменить. Однако королева признала значение общественного мнения, когда сама предприняла реформу королевских закупок и позволила четырем членам парламента обсудить с тайными советниками и чиновниками двора новые правила. Соответственно, как и на последних двух сессиях парламента, когда обсуждались недовольства монополий, Елизавета разрядила обстановку, не допустив посягательств на свою прерогативу. К 1591 году королева назначила комиссию тайных советников под руководством Берли («комиссия по делам королевского двора») для реорганизации поставок двору. Действительно, после доклада комиссии новую систему «посредничества» поставили под контроль. По сути, члены комиссии дали указание 26 графствам к октябрю 1592 года прислать своих представителей для заключения всесторонних «компромиссных» соглашений по всем поставкам королевскому двору. Однако, хотя конституциональное возражение состояло в том, что закупки по «компромиссу» основываются исключительно на королевской прерогативе, тактичное ведение переговоров Берли приглушило такие возражения, исключением явился Норфолк, где большинство мировых судей отказались от сотрудничества. К 1597 году почти все остальные графства договорились по поставкам, и в парламенте больше не возникало споров по этому вопросу вплоть до вступления на престол Якова I[1000].
Схватки в парламенте по поводу монополий в 1597 и 1601 годах, напротив, стали самыми ожесточенными за весь тюдоровский период, свидетельствуя об очевидном возмущении злоупотреблениями придворных и правительственных чиновников. Некоторые монополии и лицензии были подлинными патентами, обеспечивающими исключительные права, а другие же позволяли организовывать торговые компании с заморскими базами, предоставлявшими в том числе полезные консульские услуги для купцов за границей. Однако отдельные монополии изначально предназначались просто для того, чтобы владельцы патентов могли захватить рынок или получить исключительные права, позволяющие вымогать деньги у торговцев за возможность продолжать работу. Начав с новых предприятий, монополии распространили свое влияние на старые производства, а придворные к тому же получили лицензии экспортировать товары, запрещенные к экспорту по статуту, или распределять их (с прибылью) в соответствии с требованиями уголовных законов (тех, что регулируют сельское хозяйство и торговлю). Такие разрешения нельзя было отозвать по суду без королевского согласия. Все патенты основывались на королевской прерогативе, поэтому суды не могли их рассматривать по общему праву. Впрочем, держатели патентов имели подде