Нововведением стал выпуск книг приказов для распределения всем мировым судьям, в которых определялось, какие меры надлежит принимать, чтобы минимизировать последствия эпидемий и голода. Например, чумные приказы, впервые напечатанные в 1587 году и переизданные в 1592 и 1593 годах, требовали объявить карантин в домах с зараженными людьми, назначить караульных, чтобы обеспечить изоляцию больных и их семей, и ввести специальные налоги для поддержки заразившихся. Также приказы касательно голодного времени, впервые опубликованные в 1586 году и переизданные в 1594 и 1595 годах, оформили методы официального досмотра зерна и обязательной продажи излишков нуждающимся домохозяевам на местных рынках, – первым все это ввел Уолси в 1527 году, а в 1550 и 1556 годах его опыт повторили. Правда, эти приказы основывались исключительно на королевской прерогативе, поэтому некоторые мировые судьи подвергали сомнению их законность. Однако поскольку они применялись только в исключительных обстоятельствах, явного сопротивления не возникало. В отличие от книг приказов, опубликованных режимом Карла I, они не пытались вводить новые нормы интервенционизма центрального правительства[1016].
Тем не менее елизаветинские книги приказов были экспериментом, и их нельзя рассматривать как основу последовательной социальной политики. В любом случае размах кризиса 1594–1598 годов означал, что Тайный совет не мог прибавить ничего существенного к увеличению импорта зерна, запрещению экспорта и контролю над перераспределением запасов продовольствия из районов с относительными излишками туда, где еды остро не хватало. В 1596–1597 годах смертность подскочила на 21 % и еще на 5 % в 1597–1598 годах. Да, от этого кризиса пострадало меньше приходов, чем во время эпидемии гриппа 1555–1559 годов, но последующие экономические кризисы в 1625–1626 и 1638–1639 годах принесли больше смертей. Однако средние цены на сельскохозяйственную продукцию в реальном выражении поднялись выше в 1594–1598 годах, чем в любой другой период до 1615 года, а реальная заработная плата в 1597 году была ниже, чем когда-либо с 1260 по 1950 год[1017]. По всей видимости, две пятых населения оказались ниже уровня выживания. В горных районах Камбрии недоедание граничило с голодом, распространялись болезни, возросло количество зарегистрированных случаев воровства, тысячи семей оказались на попечении приходов. Тот факт, что к 1598 году тысячи семей, а также множество отдельных людей искали помощи, свидетельствует о масштабе нищеты[1018].
Таким образом, в материальном смысле Законы о бедных были явно недостаточными. Ожидаемый ежегодный сбор благотворительных фондов для помощи бедным к 1600 году составлял £11 776–0,25 % государственного дохода. Однако расчетная сумма от налогов для бедных была еще меньше. Если эти цифры верны, то это капля в море[1019]. Однако голодных бунтов и выступлений против огораживания происходило заметно меньше, чем можно было бы ожидать. В определенном смысле Законы о бедных действовали как плацебо: «работающих бедных» убедили, что высшие сословия разделяют их взгляд на общественный порядок и осуждают тех же «паразитов на теле сообщества» – главным образом средний класс[1020].
Важная причина сокращения количества восстаний и народных протестов в тюдоровской Англии состояла в неуклонной поляризации богатых и бедных, в результате которой зажиточные фермеры и ремесленники (владельцы недвижимости) становились на сторону джентри против уступающих им по социальному статусу бедняков. После 1580 года потенциальный классовый конфликт побуждал собственников поступать на местные должности, улаживать свои споры в судах и разделять взгляды джентри как магистратов. Состоятельные земледельцы тоже отказывались прибегать к насилию, особенно если были грамотными[1021]. Кроме того, «реформация поведения», тоже заметная во время неблагоприятных экономических условий 1550-х годов, поддержала Законы о бедных. Усилилось преследование и в светских, и в церковных судах за браконьерство, воровство, сексуальные преступления, народные увеселения, содержание постоялых дворов и пивных, пьянство, осквернение воскресенья и богохульство. Эти судебные дела инициировались не сверху, Тайным советом, а снизу, присяжными и заявителями. Они отражали растущее расхождение между ценностями авторитетных членов сообщества с одной стороны и массой «работающих бедных», домашних слуг, мигрирующих работников и городских иммигрантов – с другой[1022].
Весной и летом 1586 года голодные бунты в ткацких районах Глостершира, Уилтшира и Сомерсета были вызваны резким, но краткосрочным снижением деловой активности, которое усугубила нехватка продовольствия, созданная спекулянтами, не продававшими зерно в ожидании грядущего неурожая. Неудавшееся восстание в Гемпшире в июне того же года тоже стало результатом недостатка еды и работы. В 1590-е годы Тайный совет опасался повторений «походных»[1023] восстаний 1549 года. В 1595 году голодные бунты периодически возникали в Лондоне, на юго-востоке и юго-западе страны. В двух бунтах в столице участвовало до 1800 подмастерьев, демобилизованных солдат и неквалифицированных рабочих. Несмотря на то что бунт подавили, несколько подмастерьев попытались захватить оружие, чтобы освободить своих арестованных товарищей, а потом «показать ирландский фокус» мэру – иными словами, отрубить ему голову (16 июня). В Кенте обсуждалась возможность устроить «лагерь», чтобы посчитаться с фермерами и спекулянтами зерном (февраль 1596 года). В Норфолке говорили, что стоит снова «устроить лагерь, как у Кетта, и там мужчины посражаются за зерно». В 1596–1597 годах происходили голодные бунты в Восточной Англии, на юго-западе и на границе Кента и Сассекса[1024].
На столь непредсказумом фоне так называемое «оксфордширское восстание» в ноябре 1596 года вызвало панику. Однако ирония в том, что это был вопрос личного восприятия событий. «Факт породил буйство фантазии», поскольку вероятность народного бунта постоянно присутствовала в сознании тайных советников и мировых судей. Предводители «восстания» действительно планировали напасть на близлежащий дом лорда-лейтенанта Норриса, захватить оружие и пушки, а потом спешно двигаться «на Лондон», чтобы поддержать подмастерьев Сити. Однако, несмотря на тщательную подготовку, в назначенном месте в назначенное время собралось всего четыре лидера мятежников: они прождали два часа, потом разошлись, но их быстро арестовали! Тайный совет по-прежнему писал Норрису, требуя новых арестов и допросов. Зачинщиков должны были доставить в Лондон под строгой охраной «с закованными руками и связанными ногами» и не давать возможности «разговаривать друг с другом по дороге». К тому же Норрису полагалось быть готовым противостоять угрозе новых бунтов во всех частях своего графства[1025].
«Бунтовщиков» и их соратников допрашивала многочисленная комиссия Тайного совета во главе с генеральным прокурором Коуком. Комиссия имела полномочия применять пытки, «чтобы лучше вытянуть правду»; она была настолько убеждена в собственной мрачной версии событий, что, стараясь «выявить» несуществующих покровителей бунта из джентри, двух человек, судя по всему, запытали до смерти[1026]. Затем Коук судил «бунтовщиков» и казнил как государственных изменников за насильственные действия против королевы – сомнительное истолкование закона, поскольку никакого насилия не было. Тем не менее допросы дали и положительный результат. Тайный совет счел себя «обязанным» в свете «восстания» успокоить недовольство огораживанием, выявленное оксфордширцами во время вербовочной кампании по деревням. Соответственно, выездные сессии суда присяжных, на которых осудили зачинщиков, услышали специальное «обвинение» относительно изъянов огораживания; членам парламента 1597–1598 годов разрешили заниматься вопросами помощи бедным на постоянной основе, а также принять статуты против огораживания; при этом от мировых судей регулярно требовали контролировать, чтобы бедные получали достаточную помощь[1027].
Документы комиссии Коука свидетельствуют, что оксфордширские «бунтовщики» – молодые неженатые мастеровые и слуги, которым было нечего терять. Только один из них был фермером, и женщины их не поддерживали. Как группа они не имели социального влияния, чтобы преобразовать свое недовольство в политическое выступление. Несмотря на опасения Тайного совета, ни один джентльмен или йомен не субсидировал это восстание, и «низшие слои общества», составлявшие главную опору восстаний 1549 года, блистали своим отсутствием. В известном смысле этот эпизод весьма показателен. Хотя елизаветинское правительство эффективно работало до 1595 года, затем стало сказываться давление войны, налогов и экономического спада. В 1596 году Тайный совет пал жертвой моральной паники, «их собственные опасения, по-видимому, подтвердили фантазии, которые вдували им в уши»[1028]. Однако правящий класс проявил небывалую прежде сплоченность перед лицом массы «работающих бедных», слуг и бродяг. Действительно, представления об упадке системы налогообложения, «коррупции» в центральном правительстве и сомнительном «сползании в катастрофу» уступают по значимости мысли о развивающемся ранне-новом государстве, в котором силы «признанной власти» росли за счет населения в целом. Да, связь между правителями и управляемыми теряла прочность, однако сплоченность имущих классов общества обеспечила, что к 1603 году разлагающее воздействие войны и фракционности при дворе было ослаблено.