Форма правления Генриха VII и Совета правоведов после 1500 года представляла собой личную монархию в ее наивысшей точке. Однако распространил ли Генрих свою прерогативу слишком далеко? Похоже, он сделал это в трех специфических, разграниченных сферах и в результате подорвал устоявшиеся пути управления и патронажа масштабом применения залогов, руководством посмертными расследованиями и продажей должностей. В этих областях присутствовал определенный фискальный произвол.
Ничего нового в использовании финансовых инструментов в качестве дисциплинарных мер не было, однако система залогов Генриха VII отличалась такой обширностью, что, «должно быть, создала атмосферу постоянной настороженности, подозрений и страха»[112]. При йоркистах только один пэр предоставил больше одного залога, а при Генрихе их количество увеличилось до 23: 11 предоставили пять и больше, два – целых 12, а лорд Маунтджой – 23. Джентри и духовенство тоже были подвергнуты системе обязательств, Дадли в 1505 году выдали целую пачку залогов, чтобы преследовать по суду ради прибыли короля. Находясь в заключении в Тауэре после смерти Генриха VII, Дадли признался, что король в 84 случаях наложил на своих подданных чрезмерное обременение; людей принудили к залогам в несправедливых, относительно их реальных проступков, объемах. Некоторых безо всяких условий подвергли простым и полным долговым обязательствам[113]. «Это было, – заявил Дадли, – вопреки рассудку и совести, такого рода залоги следовало считать настоящими долгами», явно могли случаться ошибки. Например, лорд Дакр жаловался, что Эмпсон и Дадли незаслуженно обратили залог на 3000 марок в долг, подлежащий оплате в Михайлов день. Дадли сказал о Генрихе: «Думаю, на самом деле он никогда не собирался их использовать». Это замечание свидетельствует, что настоящей целью короля было заставить повиноваться при помощи фискального принуждения в условиях утверждения новой династии, однако если в результате таких действий воцарились «настороженность, подозрения и страх», то методы Генриха изрядно и сильно били на упреждение.
Его управление посмертными расследованиями тоже было упреждающим. Цель подобных дознаний состояла в том, чтобы установить при помощи судов присяжных, имеет ли король какие-либо права в качестве главного владельца на имения покойных собственников. Если присяжные обнаруживали такие права, земли немедленно переходили в руки короля до выплаты бесспорным наследником необходимых ленных пошлин. А если наследник был несовершеннолетним, следствие устанавливало право короля на его опеку, содержание, брак и т. д. Понятно, что Эмпсон и Дадли иной раз запугивали присяжных, чтобы те признавали феодальные права короны, но такие шаги, похоже, не свидетельствовали об алчности[114]. Финансовые потери не вступали в силу, поскольку потерпевший землевладелец имел возможность судебной защиты по общему праву либо на основании иска к короне о возврате имущества, сообщив новые факты, ранее неизвестные расследованию, либо по monstrans de droit, основанному на уже известных фактах. Это средство называлось «возражение ответчика по существу иска»: факты, установленные в расследовании, опровергались, и ранее вынесенный вердикт отменялся. На этой стадии упущенная прибыль возвращалась землевладельцу. Возражения рассматривались в процессах по общему праву Канцлерского суда (неопределенная, но важная сторона работы данного департамента). Полной ясности нет, однако из 50 дел, дошедших до нас от времени правления Генриха VII, в 21 случае корона безотлагательно признала справедливость возражения, в пяти – согласились, без всяких оговорок, что дознание было «сфальсифицировано». Другими словами, метод Генриха состоял в том, чтобы сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Запутанное состояние земельного права XV столетия и уклонение от налогов, к которому были склонны землевладельцы, подталкивали Совет правоведов использовать сомнения в пользу короны, но попыток ограничить или препятствовать процедуре по возражениям не случалось. Агрессивные действия Генриха на дознаниях были тем не менее разрывом с прошлым.
О продаже должностей известно слишком мало, чтобы делать определенные выводы, но, опять нарушая традицию, Генрих VII продавал и важные, и незначительные посты. Английские монархи, в отличие от французских королей, избегали явной торговли королевской властью за наличный расчет, но среди лиц, уже занимающих должности, и претендентов на них было некоторое движение через продажу и покупку. Генрих иногда проявлял корысть, требуя вознаграждений от назначаемых на доходные места. Король дважды продавал должность главного судьи Суда общих тяжб за 500 марок (£333)[115]. В одном из этих случаев Джон Шаа дал 200 марок и обязательство на £200, что будет назначен Томас Фровик. Плюсом было то, что Генрих сохранял рычаг воздействия на покупателя и таким образом косвенно на судью. Затем, лорд Добене предлагал взнос (£100) за пост спикера палаты общин для Роберта Шеффилда, но предложение Брея оказалось значительнее, и спикером стал Томас Энглфилд. Запись о первом предложении была зачеркнута, а на записи о втором есть пометки, сделанные собственной рукой Генриха; «выборами» управлял Томас Ловелл[116]. Доктор Джон Йондж заплатил £1000 при назначении начальником судебных архивов; с Джона Эрнли стребовали £100 за пост генерального прокурора; Уильям Эсингтон отдал £166, чтобы стать пожизненным генеральным прокурором герцогства Ланкастер, но дар оказался бесполезным в 1509 году ввиду смерти короля. Мелкие чиновники, вроде секретарей мирового суда, платили от £13 до £26, однако все эти «продажи» нужно рассматривать в общем ряду: его советники не покупали своих назначений, кроме того, не похоже, чтобы королевская милость была полностью бесплатной когда-либо в истории Англии, но Генрих VII действительно нарушил обычаи продажей судебных должностей.
Бэкон считал, что Генрих VII накопил £1 800 000, но это чистый вымысел. Хотя ежегодный доход короля из всех источников в среднем составлял £104 800 в 1502–1505 годы и достиг £113 000 к 1509 году, Генрих был вынужден брать деньги в долг, собирать займы под печатью и в июле 1491 года получил разрешение Большого совета на поборы с населения под видом добровольных приношений. После того как его финансовая система заработала, он покупал драгоценности, посуду, ткани с золотным шитьем и т. д., а также тратил крупные суммы на строительство. Генрих реконструировал королевские дворцы в Вудстоке, Лэнгли и Шине, начал возведение новых в Уокинге и Хэнворте. Перестройка дворца в Шине началась в 1495 году и была завершена в 1501-м, тогда же король переименовал его в Ричмонд. Затраты только на этот дворец превысили £20 000. С 1491 по 1509 год Генрих потратил от £200 000 до £300 000 на ювелирные изделия и драгоценную посуду – самую надежную форму «инвестиций», но, когда он умер, казна была пуста. Денежные поступления Генриха VIII пришлось пустить на оплату долгов отца. Может быть, стоимость наследства Генриха VII в виде золотой и серебряной посуды равнялась его совокупному доходу за два года?
Вероятное объяснение сказки Бэкона кроется в основном принципе королевской казны – туда принимались только наличные. Тогда как в казначейство доходы приходили в виде «ассигнований», или кредитов по счетам от местных получателей, которые собирали деньги, а затем выплачивали их непосредственно тем, кому правительство хотело заплатить, в казну доходы приходили наличными. По европейским меркам, доход Генриха VII был относительно невелик, однако огромные государственные доходы французского короля Людовика XII, например, тоже управлялись на основе децентрализованной дебетовой финансовой системы. Вне всякого сомнения, именно блеск золота в сундуках королевской казны вызвал слухи о сокровищах Генриха. «Людовик был богат на бумаге, и это впечатляет историков; Генрих был богат наличными деньгами, и это впечатляло его современников»[117].
Церковная политика Генриха VII ставит более сложные вопросы. Король был традиционно, даже нарочито набожен; он основал три монастыря, жертвовал на церковное строительство и помощь бедным. Генрих сам не интересовался богословием, но набожность была полезной опорой для его статуса, и он построил придел в восточной части Вестминстерского аббатства для своей гробницы и сделал вклад на 10 000 поминальных молебнов. К тому же он нетерпимо относился к ереси. За его правление в церковные суды отправили 73 подозреваемых, из которых (согласно «книге мучеников» Джона Фокса «Деяния и памятники») 11 человек сожгли на костре. Отношения между церковью и государством, а также между королем и папой были хорошими. Это, по всей вероятности, было заслугой архиепископа Мортона. Он, кроме того, что был одним из самых надежных наперсников Генриха, посетил Рим незадолго до Босуорта и заручился обещанием поддержки, которую решительно выразили после победы Генриха. Так, папа быстро дал разрешение на брак короля с Елизаветой Йоркской (оно требовалось, поскольку оба были потомками Джона Гонта). Дополнительно Иннокентий VIII издал буллу, в которой отлучил от церкви лиц, оспаривающих этот брак или права Генриха на английский престол (27 марта 1486 года). Особые отношения между церковью и государством к 1489 году закончились, но отношения короля с папой оставались мирными, за отдельными исключениями, возможно, потому, что папство нуждалось в деньгах и рассчитывало на английскую дотацию. Однако эта надежда не оправдалась, поскольку хотя Генрих VII и ввел церковный налог в объеме, невиданном со времен Генриха V, но сделал он это в собственных интересах, подготовив дорогу для Генриха VIII и Уолси, а Риму направил только £4000