. Тем не менее столь же справедливо, что Уолси считал несущественными мнения всех людей, кроме Генриха VIII, или отбрасывал их как исходящие от врагов, ошибочные или невежественные. В дипломатии он старался достичь европейского согласия ради мира, но был вынужден выступать за войну по желанию Генриха VIII, проявляя чистой воды оппортунизм. В любом случае мир для него значил меньше, чем власть и слава – честь для своего короля и себя. При этом уверенность в собственном таланте иной раз заставляла его терять чувство реальности, как в Звездной палате, где, несмотря на все советы, он сделал себя и судьей, и тяжущейся стороной.
Разумеется, если бы Уолси только следовал конкретным распоряжениям Генриха VIII, картина выглядела бы совершенно иначе. Уолси в самом деле последовательно сохранял позицию верного исполнителя королевской воли; и это было не просто проявлением такта или способом собственной презентации: именно так и обстояло дело. Но, хотя Генрих руководил общей политикой и время от времени грозно заявлял, что «заставит подчиниться любого, кто скажет слово против», пока карьера Уолси была в зените, король принимал самостоятельные решения только в самом широком смысле, при этом он значительно плотнее контролировал патронат (включая церковный), чем это иной раз предполагается. Генрих действительно серьезно относился к посланиям Уолси: внимательно их прочитывал и отвечал на все вопросы; король сохранял свои независимые источники информации, а время от времени наслаждался, уличая в несостоятельности иформаторов Уолси. Тем не менее до лета 1527 года именно Уолси практически неизменно вычислял доступные варианты действий и располагал их в нужном порядке для рассмотрения короля; именно Уолси устанавливал рамки каждого последующего обсуждения; именно он контролировал поток официальной информации; выбирал для короля секретарей, чиновников среднего ранга и мировых судей; он оглашал решения, которые сам в значительной степени формулировал, если не принимал. Во внутренней сфере фискальная политика в начале 1520-х годов определялась планами Генриха на вторжения и кампании 1522–1523 годов, однако конкретная ответственность короля за займы Уолси в эти годы и «Дружественный дар» не отражена в документах. И во внешней политике, хотя ответственность Генриха за ее общее определение не подвергается сомнению, Уолси оставались не просто детали. Иностранным послам Генрих казался исключительно последовательным: он был решительно настроен на завоевание новых территорий во Франции. Уолси в принципе разделял цель короля, но на практике затягивал свое решение[152]. Он всегда первым встречался с послами, отвечая им extempore – без подготовки. Затем во время беседы Генрих обычно повторял его слова. Расходились во мнениях Генрих и Уолси очень редко, как, например, летом 1521 года, когда Уолси находился в Кале и поэтому не имел возможности прибыть ко двору, или весной 1522 года, когда Уолси высказывался за одновременную атаку на французский флот, стоящий на якоре в различных портах, а Генрих считал этот план слишком рискованным[153]. Соответственно, повседневно король и министр работали в гармоничном согласии. Однако объяснять алчность Уолси, его монополистические устремления и постоянное использование тактики запугивания на том основании, что это не только полезно Генриху, но и содействует делу королевской политики, – значит говорить больше, чем мы можем знать.
При этом истинная правда, что Генрих видел дипломатическую ценность в претензиях Уолси на власть. 12 августа 1514 года король сообщил папе римскому об англо-французском мире, а в другом письме от того же числа просил Льва X посвятить Уолси в сан кардинала, говоря, что нуждается в его помощи и считает его одним из своих самых дорогих друзей[154]. Правда, Уолси и сам не постеснялся упредить письмо Генриха через собственных агентов, которые еще с мая обрабатывали папу в этом отношении. Однако возражения против кандидатуры Уолси все-таки возникли. Ходили слухи, не без некоторых оснований, что он участвовал в отравлении в Риме своего предшественника в должности архиепископа Йорка; кроме того, итальянские кардиналы недолюбливали английских и французских прелатов. На пререкания в Консистории ушел целый год, прежде чем Лев X сделал одолжение Генриху. В сентябре 1515 года Уолси избрали кардиналом церкви Святой Цецилии на Тибре. Его агент польстил, что это неожиданная удача, потому что «многие папы исходили из этой церкви»[155].
Как только Уолси получил известие об избрании, то тут же запросил выслать ему кардинальское облачение к началу сессии парламента, назначенной на начало ноября. «Будет нужно, – писал он, – чтобы у меня была сутана и кардинальская шапочка, а поскольку здесь нет людей, кто может их изготовить… вышлите мне два-три комплекта нужного фасона и цвета, какие надлежит носить кардиналам»[156]. Одно из обвинений, выдвинутых Уолси в 1529 году, состояло в том, что организованное им публичное торжество вручения кардинальской шапочки в Лондоне, которое Кавендиш приравнял к коронации могущественного принца, было «непомерной бессмысленной расточительностью» и «примером тщеславия»[157].
22 декабря 1515 года архиепископ Уорхэм подал в отставку с поста лорд-канцлера. По преданию, враждебные действия Уолси вытеснили Уорхэма с политической сцены, но факт состоит в том, что этот несколько мрачноватый и непреклонный прелат чувствовал себя неуютно при дворе Генриха VIII. Уорхэм не одобрял брак Генриха с женой покойного брата, хотя позже по иронии судьбы бесил короля, настаивая на его законности. Он также увяз в утомительных спорах с викариями своей епархии по поводу утверждения завещаний. Уорхэм и Уолси были соперниками, но Томас Мор соглашался, что Уорхэм публично заявил о своем желании уйти в отставку[158]. Поскольку Фокс пожелал отказаться от должности, чтобы выполнять пасторские обязанности в своей епархии Винчестер, вступление Уолси на пост лорд-канцлера было обеспечено. В Рождественский сочельник после вечерни он принес должностную присягу перед Генрихом в капелле Элтемского дворца. По завершении формальностей началось его главенство, которое закончилось только тогда, когда столкновение Генриха с папой сделало его положение министра-кардинала несостоятельным.
Уолси сразу же обратил свое внимание на Суд Звездной палаты, который за считаные годы был превращен в главный орган правового принуждения и беспристрастного отправления правосудия в сочетании с гражданской юрисдикцией Канцлерского суда. Если при Генрихе VII в Звездной палате возбудили всего около 300 судебных дел (лишь 12 в год), то при Уолси поступило 1685 исков (120 в год) – такой объем работы был прямым следствием правительственной инициативы. В Суд лорд-канцлера Уолси получал 535 заявлений в год, против примерно 500 с 1487 по 1515 год при архиепископах Мортоне и Уорхэме, что говорит о его меньшей заинтересованности этим судом. По сути, Уолси имел более важные задачи, чем рассмотрение гражданских исков, и неизвестно, как часто начальник судебных архивов замещал его в Канцлерском суде. Однако Звездная палата играла ключевую роль в искусстве государственного управления Уолси, поскольку он основывал свою репутацию на принципах, которые там провозглашал. Он заседал в Суде Звездной палаты в качестве судьи несколько раз в неделю[159].
Его первым шагом стал план по контролю над исполнением закона, представленный Генриху VIII и Тайному совету 2 мая 1516 года и подтвержденный в мае 1517 и октябре 1519-го. По плану в Звездной палате сосредотачивалась традиционная исполнительная юрисдикция и Совета, и бывших статуарных судов правления Генриха VII. Правоприменение при Уолси означало как расследование и судебное преследование преступлений и взяточничества судей (с судебным преследованием желательно по нормам общего права), так и совершенствование всего существующего судебного аппарата. Он поставил цель обеспечить беспристрастное отправление правосудия в обычных судах общего права, независимо от социального статуса сторон, с приданием Звездной палате строгой надзорной и, если понадобится, карательной власти, таким образом повышая эффективность системы. Это равнялось атаке на коррупционные методы, связанные с «незаконным феодализмом». Кроме того, Уолси выявил и безотлагательно оспорил противозаконные акты, злоупотребления и судейские неправомерные действия, совершенные в своих графствах собственными советниками короля, мировыми судьями и шерифами. Он угрожал сэру Эндрю Виндзору, советнику и хранителю гардероба короля, «новым законом Звездной палаты»; отправил другого советника, сэра Роберта Шеффилда, который в качестве спикера парламента 1512 года противоречил Уолси, в Тауэр как соучастника тяжкого преступления, оштрафовал его на £5333 за «бранные слова» и вынудил признать, что этот громадный штраф столь скромен лишь благодаря «снисходительному» заступничеству министра. Уолси посадил графа Нортумберленда во Флитскую тюрьму; преследовал сэра Уильяма Балмера за незаконный арест и судил трех суррейских мировых судей за взятки на показательных судебных процессах; он даже принял к производству в Звездной палате три дела о превышении власти церковным органом – уникальный случай использования этого суда с такой целью. Уолси продолжил серии расследований распространенности преступлений и «гнусностей» против правосудия на местах силами отдельных советников, судей выездных сессий, членов своего двора и надежных мировых судей, при помощи которых можно было получить достоверную информацию. Получив известия относительно предполагаемых преступлений, Уолси либо вызывал правонарушителей в Звездную палату, либо назначал специальные комиссии рассматривать дела в соответствии с обычной судебной процедурой. Он также огласил намерение принимать жалобы на правонарушения от частных лиц; таким образом, его правоприменительной политике способствовала возможность открытого доступа к Звездной палате. При Уолси люди с жалобами, которые не могли добиться справедливости по общему праву, особенно у мировых судей, должны были иметь возможность