[276]. В апреле 1535 года епископам, аристократам и мировым судьям были направлены послания короля с распоряжением арестовывать священников, продолжающих проповедовать папскую власть. С 1535 по 1539 год последовал вал циркуляров по задержанию инакомыслящих, защите королевской супрематии, об удалении имени папы из служебников, соблюдении указаний Кромвеля как заместителя короля по церковным делам, размещении Библии на английском языке в приходских церквях, обличении святого Томаса Бекета и т. д., и т. п. Однако ключевым элементом этой кампании было тонкое использование Кромвелем человеческой психологии. Он сообщал адресатам, что они «специально отобраны и избраны» для важного дела: письма были написаны от руки, а не напечатаны на станке, чтобы каждый думал, будто письмо к нему единственное в своем роде. Для усиления воздействия своих приказов Кромвель применял двойной метод – вслед за посланием с королевской печатью немедленно следовали письма министра. Поскольку Кромвель также угрожал репрессиями медлительным и непокорным, его призыв к действию был жестким. Епископам и мировым судьям одинаково предписывалось «со всей поспешностью и старательностью» производить аресты или отправлять доклады в Совет; полученные Кромвелем ответы, к его «дальнейшему удовольствию», свидетельствовали об успехе в сборе информации.
Однако требовалась не только информация. Кромвель решил сделать мировых судей и шерифов наблюдателями за епископами – такую политику взял на вооружение Совет Елизаветы как элемент программы по укреплению англиканства. При таком обмене традиционными ролями секуляризация Английского королевства поднялась на следующую ступень. Выездные судебные сессии наряду с рассмотрением дел по Акту об измене Кромвель использовал для сбора мнений, оценки эффективности работы мировых судей и дальнейшего укрепления королевской супрематии при толковании статутов судьям. Общий эффект должен был подчеркнуть тюдоровскую результативность и централизацию власти или, по крайней мере, видимость этого. Глаза и уши правительства, казалось, присутствовали повсюду, как у двуликого Януса[277].
Немногие англичане осознавали значение различия между папской и королевской супрематией до мученичества Мора, Фишера и лондонских картезианцев. Акт об измене вступил в законную силу 1 февраля 1535 года, но если события в Ланкашире и Линкольншире были типичны для страны, то подавляющее большинство духовенства не считало развод короля и супрематию чем-то важным лично для них. Протесты не возникали, пока не стало ясно, на каких целях сосредоточится супрематия[278]. Именно наместничество Кромвеля, его указания, статуты и воззвания, касающиеся налогов, доходов и, наконец, убеждений католического духовенства, вызвали всплеск противодействия. Именно роспуск монастырей разжег открытое восстание в Линкольншире и северных графствах, хотя в Лондоне и на юго-востоке масштаб сопротивления был невелик.
Однако отдельные эпизоды обратили внимание общества на некоторых людей. В ноябре 1533 года в Тауэр отправили Святую Деву Кентскую – Элизабет Бартон, молодую пророчицу из Алдингтона (графство Кент), предсказавшую Генриху VIII раннюю смерть в случае женитьбы на Анне Болейн. Она была в самом деле харизматична, однако Бартон использовали противники королевского развода. К тем, кто ее слушал, принадлежал Фишер, но ни Екатерина Арагонская, ни Томас Мор не хотели заниматься политическими пророчествами. 21 апреля 1534 года Бартон и четверо ее сторонников стали первыми жертвами генриховской Реформации – обвиняемых осудили за измену без судебного разбирательства по общему праву, хотя в акте заявлялось, что обвиняемые признали свои преступления перед Советом[279]. Пришлось обращаться в парламент, поскольку существующий закон об измене не отвечал требованиям. Однако когда Кромвель представил новый вариант закона в палату общин, документ вызвал решительное неприятие: прежде не было «никогда подобных задержек при принятии законов в нижней палате»[280]. Соответственно, пришлось назначать комиссию, чтобы помочь подготовить проект, приемлемый для всего парламента. Уильям Растелл, племянник и издатель Томаса Мора, входил в эту комиссию. Он написал: «Закон категорически отрицался и не смог бы пройти, если бы его суровость не ограничили словом “злонамеренное”. Получилось, что не любое высказывание против королевской супрематии представляет собой государственную измену, а только злонамеренное»[281].
Тем не менее это жизненно важное квалификационное разграничение проигнорировали в нашумевших судебных процессах над настоятелем картезианского монастыря в Лондоне Джоном Хоутоном и другими картезианцами, Фишером и Мором. Суд над Томасом Мором в июле 1535 года оказался самым сомнительным, поскольку Мор прямо не отрицал супрематии короля, хотя и обсуждал ее на примерах, как говорят юристы, «приводил прецеденты». Имеется запись собственных слов Мора, сказанных Ричарду Ричу в Тауэре 12 июня 1535 года:
Парламент может провозгласить короля и может лишить короны, на этот акт любой [из его] подданных, присутствующих в парламенте, может дать свое согласие, но по этому делу… [о супрематии] подданного нельзя сажать в тюрьму за то, что он не мог дать согласия…[в] парламенте. Более того, хотя нашего короля признали в Англии [Верховным главой церкви], тем не менее большинство [иностранных] земель не утверждают того же[282].
Несмотря на то что Томас Мор знал об усилиях, предпринятых составителями Акта о супрематии, чтобы избежать утверждения, будто парламент сделал короля Верховным главой церкви Англии, и ясно указать, что Генрих VIII и его предки всегда были таковыми, а парламент лишь просто признал этот факт, хоть и с опозданием, – с точки зрения Мора, эти усилия были бессмысленны. В Тауэре он сравнил «изменение структуры» английского христианства в сторону подчинения короне со вторым предательством Христа. Однако Мора казнили не за прямое отрицание верховной власти короля над церковью, а за отказ признать, что парламент имел право требовать согласия с этим, когда остальная часть католической Европы говорила обратное.
Однако если Мор и не отрицал королевской супрематии прямо, он и не утверждал верховенства папы римского, поскольку годами ставил под сомнение постулат, что Христос предопределил папству управлять христианским миром. Более того, высказанные Мором мысли приближаются к одобрению соборности. «Что касается… главенства папы, – сказал он Кромвелю, – то я не интересовался этим вопросом. – Однако потом продолжил: – Правда… я сам какое-то время сомневался в том, что первенство папского престола могло быть установлено Богом, пока не прочитал по этому поводу все те вещи, которые его королевское величество написал в своей самой знаменитой книге против ереси Мартина Лютера»[283].
Аргумент Мора, что именно Генрих VIII убедил его в старшинстве папы, был чувствительным ударом. В приватной обстановке Мор признал, что не был «просвещен по этой проблеме в той степени, какой требовали времена», и к 1534 году не видел «ничего полезного» в отрицании папского старшинства. Такие формулировки, как знает каждый юрист, не означают, что он твердо выступал за поддержку папы. Однако неприятие Мором королевской супрематии неизбежно толкало его к Риму. В 1534 году Томас Мор сказал Кромвелю, что старшинство папы «по меньшей мере мудро устроено христианскими странами для великого дела уклонения от расколов»[284], хотя по его словам получилось, что папство – институт человеческого удобства, веками одобряемый церковными соборами. Это, несомненно, довольно слабое подтверждение справедливости дела папы. К тому же Мор всегда говорил о папском старшинстве, никогда о папском верховенстве или верховной власти папы.
Однако в апреле 1534 года Томас Мор отказался принести Генриху VIII клятву о признании престолонаследия. Он не одобрил брак короля с Анной Болейн: идти против совести означает совершать лжесвидетельство, что карается вечным проклятием. К тому же в преамбуле Акта о престолонаследии высказывалось презрение к папской юрисдикции, заходившее чересчур далеко. За отказ приносить клятву Мора Фишера и Николаса Уилсона отправили в Тауэр, затем обвинили в недонесении о государственной измене (то есть в простом знании об измене или «укрывательстве» измены)[285]. В итоге Томасу Мору предъявили обвинение по Актам о супрематии и государственной измене. Он доказывал, что обвинение юридически недействительно, поскольку основано на парламентских статутах, противоречащих общему праву христианского мира: он имел в виду, что парламент не имел права вводить законы, отвергаемые остальной частью католической Европы, если они затрагивают человеческую совесть. Он поставил ключевой вопрос, на который лорд – главный судья Джон Фитцджеймс ответил двойным отрицанием: «Клянусь святым Юлианом, по моему мнению, если акт парламента и незаконный, это не значит, что обвинение бесспорно необоснованно»[286]. Это высказывание осталось в веках. Однако Тюдоры смотрели на парламентскую власть так же, как Сен-Жермен; позиция Мора, таким образом, была одновременно и консервативной, и радикальной. Защита свободы церкви от короля-в-парламенте – акт католического сопротивления, а требование свободы совести – радикальный протест против того, что Мор оценил как тоталитарное государство. Отправившись на казнь, он досадил Генриху VIII тем, что привлек к себе пристальное внимание Европы. Моральный авторитет был на стороне Томаса Мора; у Фишера авторитета было меньше, поскольку он подталкивал Карла V к вторжению в Англию.