вышла замуж за младшего сына Нортумберленда. 21 июня письма Эдуарда к парламенту объявили незаконнорожденными его сестер Марию и Елизавету. Затем поступили приказы созвать парламент, чтобы придать юридическую силу «Порядку престолонаследия». Однако когда 6 июля Эдуард умер, Нортумберленд оказался к этому событию не готов. Он выжидал три дня, прежде чем объявить королевой Джейн, а Мария за это время успела скрыться в местечке Кеннингхолл графства Норфолк. В Фрамлингеме она собрала войска и выступила в южном направлении на волне народной поддержки. Люди стремились под ее знамена по нескольким причинам: признавали законность ее притязаний; ненавидели Нортумберленда[543] за карательную роль в восстании Кетта; мстили джентри за их роль в событиях 1549 года. На этом этапе религиозной мотивации не было: католическая реакция не стояла на повестке дня, пока Мария не добралась до Лондона. Напротив, ее восточноанглийские последователи полагали, что она станет поддерживать религиозную политику Эдуарда VI. Разумеется, Мария более всего нуждалась в поддержке лидеров джентри, и она приобрела его. Консервативные джентри присоединились к ней в Кеннингхолле, а затем они убедили джентри неприсоединившихся и протестантских, что старшая дочь Генриха – серьезный претендент на трон. Нортумберленд выступил на север вместе с Гейтсом и гвардией, но, достигнув Кембриджа 20 июля, сдался леди Марии. Ко времени вступления Марии в Лондон 3 августа герцог и его сторонники уже находились в Тауэре[544].
Несмотря на все усилия современной историографии поддержать ее реноме, Марию I никогда не удастся представить созидательницей. Это не имеет особого отношения к ее кампании гонений: в европейском контексте масштаб ее «инквизиции» незначителен; следует опасаться предвзятости протестантов, писавших во времена правления Елизаветы, включая Джона Фокса и прочих, – они предпочитали, чтобы мы считали, будто Мария занималась только гонениями. Скорее такая характеристика обусловлена ее финансовыми и управленческими «реформами», которые, – хотя в последнее время и считается, что они «оживили» казначейство и общее право в прогрессивном стиле, – по сути, вдохновлялись почти идейным консерватизмом. Даже ее воссоединению с Римом не хватало огня истинной Контрреформации. Несмотря на то что Тридентский собор (1545–1563) выпустил лишь не обязывающие проекты декретов, дух папского контрнаступления был чужд церковным лидерам периода правления Марии, они воздерживались от эмоционального воодушевления, которым горели протестанты эпохи Эдуарда. В сравнении с суровостью Трента столь безмятежный подход больше привлекателен для историков, однако в нем не хватает необходимого для того времени рвения. В отличие от иезуитских коллегий на континенте церковь при Марии забыла, что ведет сражение за личные убеждения.
В сущности, атмосфера в период правления Марии некоторым образом стала отражением ее личности. К лету 1553 года ей исполнилось тридцать семь лет; прошедшая испытания и закаленная жизненным опытом, тем не менее дружелюбная и великодушная, в политическом плане она склонна была обманываться. Ее набожность и безбрачие придавали ей силу монахини. Ранние помолвки были дипломатическими обещаниями, а не серьезными перспективами вступить в брак; затем ее объявили незаконнорожденной, что уменьшило перспективы замужества. В 1530-е годы она намеревалась постричься в монахини; далекая не от политики, а от искусства возможного, она имела сильно развитое сознание собственного королевского положения, но ей не хватало умения вести твердую линию. Соответственно, Мария казалась ограниченной, консервативной и упрямой. Решив найти мужа для управления государственными делами, она приняла совет своего двоюродного брата Карла V заключить брачный союз с его единственным наследником Филиппом, не взвесив со всей серьезностью политических последствий этого шага в Англии. Подобно кардиналу Поулу, Мария рассматривала будущее с точки зрения прошлого. Эта позиция поддерживала и ее испанский брак, и гонения на ересь, и попытку возродить католичество. Более опытный политик обратил бы внимание на антипапские и антииспанские настроения, которые пропаганда Генриха VIII сделала частью английской культуры, а также на устремления молодежи. Хотя примирение с Римом было завершено, условия диктовали светские интересы правящей элиты. Затем ссора Филиппа II с папой подорвала положение Поула. Когда его легатские полномочия отменили и власть Поула повисла в воздухе, полная «реставрация» католицизма стала невозможной. Затем вовлечение Марии в войну с Францией, потеря Кале и демографическая катастрофа составили представления о ее правлении как «горе-злосчастье» английского народа, что скорее помогало протестантской, а не католической стороне. И наконец, королева не отличалась крепким здоровьем. Она страдала от тревожности, депрессии и невралгии; ее ложные беременности, над которыми глумились в Европе, можно объяснить симптомами тяжелого физического и эмоционального стресса от сложных политических решений[545].
При дворе Мария явилась первым представителем династии Тюдоров, которая окружила себя ярыми приверженцами в ущерб опытным советникам. Правителю-женщине требовались сопровождающие лица женского пола, но Мария и в личные покои назначила уже служивших ей людей. Все шесть камеристок и тринадцать фрейлин входили в ее прежний круг, то был верный путь к изолированности, если не противоречиям. Лишь в одном отношении фракционность уменьшилась – несмотря на изготовление «сухой печати», Мария, похоже, не пользовалась ею и подписывала все государственные документы собственноручно до последнего дня своей жизни.
Тем не менее все наперсники Марии подталкивали ее к испанскому браку, за исключением маркизы Эксетер, матери Эдварда Кортни, конкурента Филиппа в борьбе за руку королевы – эту даму лишили апартаментов при дворе. Придворные-мужчины тоже были приверженцами Марии, всех основных служащих Эдуарда VI, кроме сэра Томаса Чейни, сняли с должностей. Граф Арундел стал лордом – управляющим королевским двором, граф Оксфорд занял пост верховного распорядителя, Роберта Рочестера назначили инспектором двора, а Эдварда Уолдгрейва – хранителем гардероба, сэр Генри Джернингем заменил Гейтса на посту помощника управляющего королевского двора и капитана королевской гвардии. В сущности, все придворные посты монополизировали члены Кеннингхоллской группировки Марии и те, кто присоединился к ней en route (по пути) во Фрамлингем и Лондон. Кеннингхоллские приверженцы составили ее первый Тайный совет, который был фактически «военным советом». Кеннингхоллско-фрамлингемскую группу быстро удалили из администрации те тайные советники времен Эдуарда («деловые люди»), которые отказались от Нортумберленда и провозгласили королевой Марию при ее приближении к Лондону, однако эти люди сохранили свое влияние при дворе, где Мария сталкивалась с общественным мнением разве что при посещении заседаний Тайного совета, а делала она это достаточно редко. Хотя королева старалась построить правительство «общего согласия», из которого исключили только радикальных протестантов и близких адептов Нортумберленда, при ее дворе доминировал радикальный узкий круг, усиленный вездесущими имперскими посланниками.
По сути, не затрагивая стратегической роли Габсбургов в предоставлении Поулу диспенсации для владельцев бывшей религиозной собственности, Марии пришлось навязывать Тайному совету три основные линии своего правления: свой брак, воссоединение с Римом и объявление войны с Францией. Ее слабость проявлялась в принятии решений, но не в их реализации. Однако позиции, которые относят к «упрямству» Марии, на самом деле, судя по всему, формировались при дворе. Поскольку на сегодняшний день не существует серьезного исследования двора Марии, обстоятельства остаются неясными[546].
За время своего правления Мария назначила 50 тайных советников, 30 из них – в течение июля 1553 года до вступления в Лондон. Ее Кеннингхоллский «совет» состоял из 18 членов; 12 человек привели к присяге по пути в Лондон, еще 12 присягнули в августе 1553-го, трое – в январе 1554-го и еще пять позже. 17 членов Совета назначили из числа тайных советников Генриха VIII и Эдуарда VI. Самыми видными среди них были Пэджет (лорд – хранитель Малой печати), Гардинер (освобожденный из Тауэра и произведенный в лорд-канцлеры), маркиз Винчестер (верховный лорд-казначей), графы Шрусбери и Пембрук, сэр Джон Гейдж, сэр Томас Чейни и сэр Джон Бейкер. Опытных герцога Норфолка и Тансталла восстановили в правах – ни один из них не представлял собой политического капитала, но чувство справедливости Марии требовало подобного шага. Нортумберленда и его сообщников, напротив, отдали под суд. Герцог и Гейтс отправились на плаху; Гилдфорда Дадли, Джейн Грей и ее отца казнили после восстания Уайетта. Кранмер был объявлен вне закона, но Мария посчитала, что главной статьей обвинений против него была ересь – в 1556 году его сожгли. И наконец, Сесил, пользовавшийся покровительством Пэджета, на короткое время оказался в тюрьме, тогда как Дарси поместили под домашний арест.
Пэджет быстро наладил работу Тайного совета в стиле последних лет правления Генриха. Большой орган сократили до основной рабочей группы советников. В любом случае приверженцы Марии не выдерживали сравнения с Гардинером, Винчестером, Пэджетом и сэром Уильямом Петре. Лишь 19 тайных советников посетили более 20 % заседаний за срок своего пребывания в должности. 13 человек посетили более 40 %, восемь – более 50 %, и только четверо участвовали в более 60 % заседаний. Средняя посещаемость заседаний в 1555 году составляла 12 %. Посещаемость в Суде Звездной палаты была немногим выше: в 1557–1558 годах состав суда насчитывал примерно 22 человека – 16–18 тайных советников плюс около четырех экспертов[547]